I.
Черный ангел, печальный и кроткий, призрачной тенью скользит по бесконечно-длинным, закутанным сумерками ночи аллеям кладбищенского парка... Чрез густую листву дерев пробиваются серебристые нити лунного света и пугливо трепещут по дорожкам, по стволам высоких, белеющих во мраке берез, по густой траве и по дрожащим листочкам молодой поросли... И по мере того, как черный ангел приближается, -- лунный свет меркнет, убегает далеко вперед или прячется по сторонам, в густых зарослях запущенного парка, и ночь расстилает пред небожителем свой черный покров, скрывая от страшных взоров его все, что одарено жизнью: деревья и листья, траву и цветы, ночных мотыльков и спящих в чаще ветвей птичек, и летучую мышь, упавшую из-под крыши церковной колокольни и с бешеной быстротою несущуюся над парком и над облитыми лунным сиянием мраморными гробницами и памятниками, и всякую тварь и былинку... И по мере того, как вестник смерти приближается, -- ветерок стихает и перестает играть с листьями и цветами, сверчок оканчивает свою жалобно-дребезжащую песнь, трусливая ящерица замирает под лопухами у корней старого дуба, а переползающая дорогу змея притворяется мертвою... Лишь старая церковь, что поднимается своею колокольнею над густым парком, не смущается страшным гостем: молчаливая и торжественная, как всегда, она стремится в высь к небу; голубоватый отблеск лунного света играет на серебряных куполах ее; кресты сияют, как звезды на синем бархате небес, и старые стекла забранных железными решетками окон отливают разноцветными огнями и искрами, словно в эту глухую ночь в храме зажигаются невидимою рукою тысячи свеч пред суровыми ликами Божьих угодников и святых мучеников...
Когда на горизонте небес сверкнет первая полоска рассвета, черный ангел развертывает свои крылья, встряхивает ими и темным призраком взлетает в высь; там он исчезает в бледнеющих сумерках ночи...
Светлеет горизонт, тухнут одна за другою звезды, легкие тучки начинают румяниться утренней зорькой, а потом вдруг солнце брызнет ярким потоком горячих лучей, раскрасит землю в яркие краски и заставит ее страстно трепетать в своих жгучих объятиях...
И тогда светлый ангел незримым призраком прилетает в густой парк кладбища, -- и этот сад мертвых наполняется голосами жизни... Весело поет в кустах бузины беспечный чижик; старый, доживающий последние дни сторож кладбища мурлыкает, присев на лавочку, песенку; кузнечик задорно стрекочет в густой, сочной траве, и звонко перекликаются серебристые голоса детей, беспечно, как птички, играющих в этом страшном саду черного ангела... Гулко, звонко стучит молоток о камень, приготовляемый для надгробного памятника; шумит листва под дыханием теплого летнего ветра, и распустившиеся на могильном холме ярко-пунцовые розы кивают приветливо на все стороны.
Светлый ангел плачет на могилах, и его горячие слезы, падая на землю, проникают в ее недра, и от этих животворящих слез медленно, но неизменно пробуждается из тлена новая жизнь и жадно прислушивается к шепоту листвы дерев угрюмого парка, к веселой и дружной песне птиц, к ароматному дыханию роз и к шороху трудолюбивого муравья, с усилием перетаскивающего по прошлогодним листьям свое сокровище -- громадное белое яйцо...
И в то время, когда ворота кладбища растворяются, чтобы принять добычу черного ангела, в то время, когда печальный погребальный перезвон на колокольне плачет по новой угасшей жизни, щемя и надрывая сердце живых людей своим резким диссонансом, когда плач и стенания входят в ворота кладбища, где в память бесчисленных страданий и мимолетных радостей человека насыпается новый холмик свежей влажной земли, -- тогда старый, доживающий последние дни своей земной юдоли сторож, затворяя ворота, глубоко вздыхает, смотрит в бесстрастное молчаливое небо и, прислушиваясь к грустным аккордам разносящегося под крышей зелени погребального пения и к веселому щебетанию птичек, крестится и думает:
-- Велика премудрость Твоя, Господи!..
Полночь...
Лунный свет серебрит вершины стройных тополей и играет на вздрагивающей листве осин и скользит по кустам, падая на траву и цветы парка. На полянках, вдоль узких дорожек и по бокам широких аллей, белеет мрамор бесчисленных мавзолеев, плит и памятников; из кустов густой молодой зелени там и сям выглядывают колонны, статуи и купола увенчанных крестами склепов, узоры полуразрушенных изгородей... Уединенные скамейки, покосившиеся, одиноко стоят за решетками, забытые и покинутые теми, кто когда-то поверял им свое безграничное горе и, глухо, беззвучно рыдая, припадал к обвалившемуся теперь камню... Яркие звезды пытливо смотрят с небес на этот уголок смерти и дрожат трепетным сиянием, гаснут и загораются снова.