Шаги Никодима, мягкие и торопливые, звучали в ночной тишине как-то странно. Долговязая тень прыгала на дороге, и Никодим был еще далеко, когда эта тень уже проскользнула через решетку изгороди. Старик шел без шапки, и его лысая голова блестела на лунном свете.
-- Возьми, ешь на здоровье! -- сказал он, приблизившись к ограде.
Оборванный человек взял из продетой в решетку руки Никодима ломоть ржаного хлеба и полушутливо пробасил:
-- Спасибо, старина! Я был голоден, -- вы накормили меня, я был наг, -- вы одели меня, я был бос, вы обула меня... Только бы ушел поскорей, провалился!.. Верно? Ну, иди себе спать. Прощай!
-- Бог с тобой! Иди, пока что...
Оборванец пошел прочь от ворот, по лугу. За ним заковыляла на трех ногах и собака.
Длинная несуразная фигура человека казалась теперь, в открытом поле, еще выше и как-то покачивалась и колыхалась, резко вырисовываясь на синем фоне небесного горизонта.
Долговязые тени человека и собаки плыли по серебристому лугу и то обгоняли друг друга, то сливались вместе и прыгали по кустикам репья и лопухов, изгибались на ложбинах и, наконец, когда человек с собакой свернули в сторону, по направлению к заброшенным кирпичным сараям, -- тени потянулись за ними длинными темными хвостами...
Долго старик стоял с непокрытою головою у запертых ворот кладбища и через переплет решетки смотрел вслед удалявшемуся человеку. Потом вздохнул, сладко зевнул, закрыв рот ладонью, и покачал лысой головой.
-- Каких только людей на белом свете нет!.. -- прошептал он и тихо пошел от ворот...