Оборванный человек опустился на траву и вполголоса запел тоскливую песенку... Глядя на рисующийся вдали город, на синее небо и на звезды, он чувствовал себя совершенно одиноким, и злая тоска щемила ему сердце, и, быть может, он стал бы теперь плакать, если бы его глаза, суровые и озлобленные, не разучились плакать... Откуда-то выползла старая бродячая собака и в недоверчивом раздумье остановилась вдали, устремив взор свой на тоскующего человека.
-- Ну, поди сюда, псина! -- произнес человек и слегка прищелкнул языком. Старый пес шевельнул хвостом и сделал несколько прыжков на трех ногах своих.
-- Ну, не бойся! Поди сюда, друг! Ах ты, такой-сякой, поджарый!
И столько добродушия и ласки звучало в голосе большого оборванного человека, что недоверчивый пес приблизился и виновато лизнул ему грязную руку!
-- Жрать хочешь? А? Нечего, братец, нам с тобой жрать... У-у, ты, рыжая скотина!..
Человек присел на корточки и стал ласково гладить собаку, чесать ей за ухом, а та легла на спину и доверчиво закрыла свои слезящиеся глаза.
-- Вот погоди, сейчас хлебца раздобудем, горемыка-трехногая! Что, обломали тебе люди добрые ножку-то? Больно?
Пес слабо визгнул и снова лизнул человеку руку, словно просил не бередить незажившей еще раны.
-- Ну, ну?.. Не трону... Эх, народ какой: искалечили старика...
И человек сочувственно покачивал своей кудрявой головой и с сожалением чмокал губами, рассматривая больную собачью ногу. "Идет!" -- прошептал он и встал на свои длинные ноги.