Положил Никодим свою колотушку на траву возле лавочки и полез за кисетом. Луна спряталась за тучки, и тени побежали в перегонку друг за другом и по дорожке, и по деревьям, и по лавочке, и по тяжелым сапогам Никодима. Посмотрел он на небо, где тихо проплывали грядами легкие тучки, и ему показалось, что не эти тучки, а сама луна катится по небу, купаясь в темных клубящихся облачных волнах... Может же такое несуразное показаться человеку!.. Никогда старик не боялся ни мертвых, ни ночи в таком страшном месте, потому что разве можно бояться? А тут вдруг оторопь взяла, больно потемнела ночь...
Набил, однако, старик трубочку, всунул в беззубый рот свой и чиркнул сернячок о лавочку. Затрещала спичка, удушливый запах серы отогнал прочь аромат цветов, и сперва синий, а потом красный и желтый огонек блеснул во тьме ночи, осветил седую бороду, усы и выглянувший из-под козыря шапки нос Никодима и погас... Тлеющий уголь спички, отброшенный в сторону, огненной змейкой прорезал темноту и, описав полукруг, упал и скрылся в траве... Отблеск огня в трубке то озарял неровным светом старое лицо Никодима, то мерк, и тогда Никодим совершенно исчезал во мраке...
Никодим знал, что каждую ночь по кладбищу черный ангел ходит. Об этом он слыхал еще от своего отца, который был таким же, как он, сторожем на этом самом кладбище, и который похоронен здесь же, в овражке, где вечером так грустно куковала кукушка... Когда Никодим был молод, когда у него не было еще ни такой широкой бороды, ни таких нависших усов, и когда так хотелось жить, что и совсем не хотелось умирать, -- тогда он боялся черного ангела... А теперь... Теперь пора умирать, потому, что и кости болят, и поясницу ломит, и сон убегает прочь, и хлеб уж не такой вкусный стал, и жить охота проходит... Чего же теперь бояться?..
Где-то петух прокричал, и в тишине ночи было слышно, как он захлопал своими жесткими крыльями... Ветерок пахнул на поблекшее лицо старика своим теплым дыханием и принес с собой резкий аромат спелой земляники... Много ее нынешним летом уродилось на старых могилах, по краям заросших травою ям, и никто не трогает, брезгуют; одни глупые ребятишки лакомятся.
Тихий шорох прошлогодних листьев, догнивающих на земле под высокими липами, заставил старика бросить думу о землянике и пугливо насторожиться. Может быть, то крупная капля дождя тяжело упала с неба, а может быть, ящерица или какая-нибудь тварь проснулась и поползла?.. Нет. Меж частыми стволами дерев быстро скользнула какая-то тень и исчезла во мраке, мимолетная и загадочная...
Осенил себя старик крестным знамением и вздохнул: вот и он сподобился увидать черного ангела!.. Редкие люди видят... Не за ним ли прилетел посланник Божий, страшный вестник смерти? Шестьдесят восемь лет прожил Никодим на белом свете, только два годка осталось до семидесяти. Неужели не доживет? Ровно бы семь десятков было...
-- Твоя воля, Господи! -- прошептал старик, поднимаясь с лавочки.
Тихо побрел он к своей одинокой сторожке. Там он будет долго стоять на коленях и молиться перед таким же, как сам он, старым и поблекшим образом Николая Чудотворца, потом приляжет на жесткую и скрипучую постель и будет вздыхать и охать до самого солнышка и будет думать о своей жизни, о своих грехах перед Господом и о том страшном дне, когда солнце и луна померкнут, и звезды упадут с неба...
А звезды опять горят на небе ярко. Тучки проползли к северу и раскрыли небесную синеву, и снова луна облила своим печальным светом и деревья, и памятники, и Божий дом с блистающими в вышине крестами, и крышу прячущегося за деревьями попова дома...
Попов дом бросает широкую полосу тени на каменистую гладкую площадь перед крыльцом его, а на ступенях крыльца шевелится что-то, словно человек сидит.