-- Светлая ночь! -- сказал Никодим, постояв некоторое время в раздумье.
-- Да. Хорошо... -- шепотом ответил батюшка и, кашлянув, громче добавил:
-- Надо бы, старик, на могиле у Веры Павловны лавочку поставить... Посидеть когда можно, подумать...
-- Поставим, батюшка... Недолго... Царствие ей небесное, голубушке нашей! -- вымолвил, вздохнув, Никодим и подумал: тоскует все... Верно он это, батюшка, сейчас листьями в липах шумел, -- на могилу к жене ходил! Подумал, стукнул звонко в колотушку и пошел прочь. Длинная, несуразная тень старика протянулась через дорогу, заколыхалась и задвигалась вместе с ним, большим темным пятном мелькнула на белой стене церкви и исчезла за деревьями...
А о. Варсонофий долго и пристально смотрел на сиявший в синих небесах золотой крест Божьего дома, и тяжелая дума застыла с упреком в его неподвижном взоре... Потом он вдруг бессильно свесил свою голову на руки и стал беззвучно плакать, вздрагивая приподнятыми плечами. Упавшие с головы пряди волос закрыли лицо о. Варсонофия, и никто не видал этого лица, искаженного страшным призраком прокравшегося в душу сомнения и страстной тоской по утраченной земной радости.
Когда Никодим во второй раз обходил кладбище и поравнялся с поповым домом, крыльцо его было пусто. Но ставни одного из трех окон были распахнуты настежь, и это окно горело белым квадратом на темном фасаде дома...
Все еще не спит батюшка. Душно в комнатах, -- раскрыл окно... На белой занавеси рисуется тень отца Варсонофия, неподвижная, задумчивая... Верно, все книги божественные читает он, -- ищет утешения в горе своем.
Вот пошатнулась тень на занавеси и исчезла.
Нежно, едва слышно запела вдруг в тишине ночи скрипка, запела так грустно, грустно... Казалось, она боялась, как бы кто-нибудь не подслушал ее тихой грусти, и сдерживала готовые хлынуть рыдания... Где-то далеко-далеко пела эта скрипка, и по временам ее тоскливая песнь была так тиха и так нежна, что казалось, вот-вот она оборвется, смешается с шелестом колеблемой легким ветерком листвы и унесется, растает в лунном свете...
Никодим стоял с опущенною головою, и слушал. И ему казалось, что поет не скрипка, а человек, и что он плачет и зовет кого-то... И старик долго стоял, и ему становилось грустно и чего-то жалко, но он не мог понять: божественное или мирское, суетное, играет отец Варсонофий.