Мастер играть на скрипке батюшка, все бы слушал и слушал! И Никодим все стоял и не уходил прочь...
Но вот скрипка запела вдруг громко и разом смолкла. В наступившем безмолвии было слышно, как она упала на стол и как зазвучала всеми струнами.
Силуэт отца Варсонофия опять появился на занавеси и, низко-низко склонившись, начал вздрагивать плечами.
Никодим глубоко вздохнул и задумчиво побрел дальше. И по временам ему казалось, что скрипка все еще жалобно плачет где-то, то позади, то в стороне. Он приостанавливался, оглядывался назад и вслушивался.
Но было тихо. Только листочки шептались о чем-то между собой, и раскрытое окно батюшки по-прежнему светилось через ветви деревьев.
В сторожке тихо и светло. Маленькая комнатка с низеньким потолком и с выбеленными стенами озаряется голубоватым блеском льющегося в окно лунного света. В переднем углу перед старым образом теплится огонек: слабые колебания лампадки и мерцание огонька за цветным стеклом ее бросают на стену розоватые, голубоватые и темные полоски, и эти полоски движутся, и кажется, что они меняют цвета...
Никодим лежит неподвижно на наре вверх лицом. Седая борода его покоится на груди; сомкнуты плотно глаза; губы шепчут слова молитвы, и усы, прикрывшие беззубый рот, шевелятся... Дремлет старик чуткой дремой и сквозь эту дрему слышит, как зовет чей-то голос, глухой и далекий... Может быть, то грезы сна...
-- Спишь, старик?
-- Господи, Иисусе Христе, -- произносит Никодим и с трудом раскрывает отяжелевшие веки глаз.
Прямо перед ним, на пороге двери, стоит человек в черной мантии, с опущенной на грудь головою и со скрещенными руками.