-- Противный стал!.. Убирайся! -- говорила Катя, моя милая ласковая девочка, которая меня так любила раньше...
Я свободно бегал по улице, по двору, и казалось, что никому не было дела до меня. Аппетит у меня после болезни был большой, а есть стали давать мало. Все пожирала новая собака, а мне отдавали только то, что оставалось от нее, объедки... Обидно! Боже мой, как это было обидно!.. Бывало, лежу около конуры покойного Руслана и слушаю, как дети играют в комнатах с новой собакой.
-- Фингал!.. Фингал!.. -- только и слышно, что Фингал, а я, Верный, для них не существую...
Доходило до того, что меня забывали иногда покормить, и я, голодный, сидел под окном кухни и ждал, не выкинут ли из окна что-нибудь съедобное... Если бы была Прасковья, я, наверно, не голодал бы. Но Прасковьи не было. Она давно уже ушла со своими узлами со двора, чтобы никогда более сюда не возвращаться. Не знаю, что случилось, но вот что я видел и слышал: однажды барыня сильно поругала Прасковью, и кажется, из-за Вани, который ночевал в этот день на кухне и поссорился с Катей. Прасковья заступилась за Ваню, связала свое добро в два больших узла, взяла за руку Ваню и ушла... Проходя мимо меня, Прасковья сказала:
-- Прощай, Верный!.. Видно, уж не увидимся больше...
Я подошел к ней и поласкался...
-- Собачья у нас с тобой жизнь, сынок! -- сказала Прасковья вздохнув и добавила: -- Пойдем, Ваня!
И они ушли... И с тех пор я никогда не видал больше ни Прасковьи, ни Вани... Где они?..
На место Прасковьи пришла другая баба, так что в нашем доме была новая баба и новая собака... И новая баба сразу невзлюбила меня, перестала пускать в кухню и всякий раз, когда я попадался ей на глаза, говорила:
-- Одер какой! Подох бы, что ли, уж!..