Опять пришло время ехать на дачу, опять началась суматоха, хлопоты, оживление, опять на двор въехали телеги и тарантасы... Я вспомнил прошлое: вспомнил зеленые луга, пестреющие желтыми и синими цветами, вспомнил кочковатые болота со ржавчиной и задумчивые озера в рамке камышей и осоки, вспомнил охоту, уток, дупелей, землянику, вспомнил белую Джальму, -- и мое сердце забилось радостной тревогой... И я тоже стал прыгать и лаять и от радости кидаться к Кате, к Мише, к новой собаке... Я сделался словно маленький, и мне хотелось лаять, лаять и бегать взапуски... Когда наши стали усаживаться в тарантасы, на один из которых посадили теперь Фингала, я выбежал за ворота, чтобы убежать впереди всех...
-- Верный! Поди сюда! -- закричал Миша.
Я вернулся, предполагая, что и меня посадят в тарантас, как то сделали в прошлом году. Но я жестоко ошибся.
-- Подержите-ка Верного, а то увяжется за нами! -- сказал Миша, схватив меня за ошейник...
-- Разве его удержишь? На цепь надо, а то все равно убежит, -- сказал дворник и поволок меня к конуре, где жил покойный Руслан. Я упирался задними ногами в землю, мотал головой, скулил, но дворник не обращал никакого внимания. Дотащив меня до конуры, он защелкнул кольцо цепи около моей шеи и сказал:
-- Теперь не побежишь!..
Да, теперь не убежишь... Проклятая цепь приковала меня к конуре, и конура Руслана сделалась моей тюрьмой...
XV
Лошади тронули, забрякали бубенцы и подвязанные колокольчики, и замелькали спицы задних колес у тарантасов...
-- Прощайте! Прощайте! -- жалобно лаял я вслед уезжавшим, потом рванулся вперед и остановился в полном изнеможении: цепь, проклятая железная цепь, грубо дернула меня за ошейник, а ошейник сдавил горло.