-- Пойду... пройдусь..
Когда Николай вышелъ на крыльцо, чрезъ раскрытыя окна слышался сердитый шопотъ объясняющихся стариковъ: Марья Тимофеевна говорила, что нельзя-же такъ сразу накидываться на мальчика,-- какъ ни какъ, а единственный сынъ! Надо пожалѣть ребенка! Онъ и самъ не радъ... А Степанъ Никифоровичъ упавшимъ тономъ повторялъ:
-- Но что особеннаго я, матушка, сказалъ? Что особеннаго?
III.
Николай ушелъ за городъ. Грустно посвистывая, онъ медленно шагалъ по дорогѣ, мимоходомъ срывалъ съ придорожныхъ березокъ молодые клейкіе листочки, мялъ ихъ въ рукѣ и о чемъ-то сосредоточенно думалъ. По временамъ онъ останавливался, окидывалъ взоромъ необъятное море зеленѣющихъ хлѣбовъ, синюю даль безконечной равнины, и опять въ душу его лилось безнадежное отчаяніе. Кругомъ было безмятежно тихо. Гдѣ-то въ поднебесьи заливался жаворонокъ. Бѣлыя тучки висѣли неподвижно въ недосягаемой высотѣ... Въ кустахъ, по овражку, грустно куковала кукушка. Все жило своей жизнью и все, чѣмъ онъ жилъ тамъ, въ большомъ городѣ, что считалъ самымъ важнымъ и значительнымъ въ жизни, здѣсь казалось случайнымъ, мимолетнымъ и непримѣнимымъ. Здѣсь главное -- здоровье, и если здоровье въ порядкѣ, то задача жизни кажется вполнѣ разрѣшенной. Остается смотрѣть на эту благодатную мирную картину зеленѣющихъ равнинъ, утопать душой въ созерцаніи этихъ безконечныхъ полей и кроткихъ небесъ и успокоиться: ничего не ждать, какъ ничего не ждутъ эти поля, это безстрастное небо, эти неподвижныя бѣлыя тучки. Все будетъ по старому: будутъ приходить зима и лѣто, поля и луга будутъ въ свое время зеленѣть или покрываться бѣлой скатертью глубокихъ сугробовъ, будетъ пѣть жаворонокъ или каркать воронъ на сухой соснѣ, скрипѣть по извивающимся проселочнымъ дорогамъ крестьянскія телѣги, по понедѣльникамъ на городской площади будутъ происходить базары, съ крикомъ, скрипомъ немазанныхъ колесъ, съ пьяными мужиками и слѣпыми нищими... и больше ничего не будетъ...
Однажды Николай запутался въ незнакомомъ городѣ. Шелъ-шелъ и думалъ, что идетъ все впередъ и что ушелъ очень далеко... И вдругъ, совершенно неожиданно для себя, увидалъ, что пришелъ именно къ тому мѣсту, къ тому перекрестку, откуда вышелъ. Теперь случилось что-то похожее: какъ далека казалась эта безмятежная невозмутимая тишина! Николай даже сталъ забывать о ней,-- воображая, что ушелъ навсегда. А теперь она вдругъ вернулась и молча смотритъ въ глаза и говоритъ:
-- Ну, что-же теперь, братецъ, ты намѣренъ дѣлать?
Солнце садится... Кукуетъ въ лѣсу кукушка... Сколько тоски въ ея жалобной пѣснѣ! Она словно жалуется на то, что все идетъ, какъ шло сто лѣтъ тому назадъ и что не будетъ ничего новаго въ мірѣ...
"Буду ходить на рѣку, въ лѣсъ, въ луга... буду охотиться" -- думалъ Николай, повертывая обратно, къ городу...
Заходящее солнышко умильно играло на стеклахъ оконъ обывательскихъ домиковъ. Ребятишки звонко, какъ птицы, щебетали своими голосами, поглощенные игрой "въ ловилышки", за воротами на лавочкѣ сидѣли, грызя сѣмячки, бабы, кормящія грудью младенцевъ. Чинно прошелъ черезъ дорогу, пыля массивными сапогами, хозяинъ мучной лавки въ длиннополомъ сюртукѣ съ засаленнымъ брюхомъ. Николай, вглядывался въ физіономію улицы и узнавалъ дома, переулки, лужаечки и грязныя болотца,-- словно вчера только видѣлъ все это...