Она отрывалась отъ Кіева, образъ смуглаго юноши исчезалъ, и, вздыхая, Марья Тимофеевна уходила прочь, полная тревоги и горечи, безпомощная и растерянная, дѣйствительно похожая теперь на одну изъ тѣхъ божьихъ старушекъ, которыхъ всякій считаетъ себя въ правѣ называть "бабушкой". Сперва она шла медленно, а потомъ торопилась: всякій разъ у ней появлялась надежда на то, что, быть можетъ, она проглядѣла Колю и, возвратившись, найдетъ его дома... Плохо стала видѣть, а въ сутолокѣ долго-ли проглядѣть? Надо завести очки... Чѣмъ ближе Марья Тимофеевна подходила къ дому, тѣмъ надежда застать тамъ Колю казалась ей правдоподобнѣе, и она съ бьющимся сердцемъ входила въ калитку маленькаго утопавшаго въ зелени домика, такого-же старенькаго, какъ сама Марья Тимофеевна. Навѣрное, Коля сидитъ, а отецъ бранитъ его... Что ужъ тутъ бранить? Не воротишь. Главное -- былъ бы здоровъ. Не всѣ кончаютъ курсъ въ университетѣ, а живутъ себѣ... Съ тревогой Марья Тимофеевна бралась за скобку калитки, съ тревогой поднималась по ступенькамъ крыльца и съ замираніемъ духа отворяла дверь въ комнаты...
Нѣтъ! Не пріѣхалъ!
Старикъ ходилъ по комнатѣ въ стоптанныхъ туфляхъ, сердито откашливался, стараясь скрыть свое волненіе,-- и, когда въ дверяхъ появлялась одна Марья Тимофеевна, безъ Коли,-- отворачивался и ворчливо произносилъ:
-- И нечего встрѣчать!..
Потомъ онъ оборачивался къ старухѣ, разводилъ руками и добавлялъ:
-- И понятно!
Наступало продолжительное молчаніе. На душѣ у обоихъ было тяжело, оба думали объ одномъ и томъ-же, оба были готовы расплакаться, но крѣпились и упорно молчали,-- и отъ этого молчанія въ комнатахъ становилось тоскливо и душно. Большіе стѣнные часы съ гирями протяжно стучали маятникомъ и, казалось, повторяли фразу Степана Никифоровича:
-- Нечего ждать! нечего ждать!..
И старикамъ рисовались всякіе ужасы...
Иногда къ нимъ приходилъ мѣстный казначей Ардальонъ Михайлычъ. Они со Степаномъ Никифоровичемъ были большіе пріятели...