-- Я ходилъ! Я ему сто разъ говорилъ: сходи къ крестному! Такъ гдѣ тутъ! Пойдетъ онъ просить... Гордости у него больше, чѣмъ у генерала!
Начался одинъ изъ обычныхъ монологовъ, которыхъ такъ боялись Николай и Марья Тимофеевна, потому что во время этихъ монологовъ чувствовалось невыносимо скверно и, казалось, что вотъ-вотъ что-то порвется и произойдетъ семейная катастрофа.
-- Я старикъ... У меня трясется рука! Извольте взглянуть! Смотри и ты, герой! -- крикнулъ Степанъ Никифоровичъ и протянулъ руку, которая дрожала, какъ въ лихорадкѣ. Но героя не было: онъ незамѣтно вышелъ изъ палисадника и отправился шляться. Онъ шлялся до самой ночи и ему не хотѣлось возвращаться домой. Замѣтивь чрезъ щель въ ставнѣ огонь въ "Мадритѣ", Николай постучалъ палкой въ окно. Дверь пріотворилась, и выглянула сонная физіономія Гаврилы.
-- Пусти меня, Гаврила!
-- Съ удовольствіемъ.
-- Дай мнѣ пива!
-- Пожалуйте!
Николай долго сидѣлъ въ "Мадритѣ" одинъ передъ бутылкой пива и, подперевъ рукой голову, думалъ о томъ, что ему теперь дѣлать... Отъ этихъ думъ дѣлалось тяжело и онъ потихоньку тоскливо вытягивалъ:
"Эхъ, тоска, братцы-товарищи, въ грудь запала глубоко"...
-- Гаврила, дай-ка еще бутылочку!