Онъ пилъ, и тоскливыя думы сторонились и давали дорогу хорошимъ воспоминаніямъ. И эти воспоминанія все росли и росли, и боль на душѣ затихала. Исчезъ, позабылся родной городокъ, Николай пересталъ слышать сухой трескъ билліардныхъ шаровъ въ сосѣдней комнатѣ, пересталъ видѣть грязный полъ и стѣны трактира. Передъ Николаемъ вставалъ Кіевъ, блистающій электрическими огнями, кишащій народомъ, полный свѣта, шума, смѣха, музыки, пѣсенъ и нервныхъ звонковъ...
Лицо Николая просвѣтлѣло, по губамъ его скользнула улыбка,-- и онъ спросилъ дремавшаго за стойкой Гаврилу:
-- Ты никогда не бывалъ въ Кіевѣ?
-- Не доводилось! -- сонно отвѣтилъ Гаврила и послѣ нѣкотораго раздумья съ одушевленіемъ спросилъ:
-- Чай, тамъ сколько этихъ трактеровъ, портерныхъ?!...
Николай громко расхохотался и, махнувъ рукой, взялся за фуражку.
-- Получи за пиво!
Была ночь лунная, тихая, задумчивая. Городокъ, весь залитый луннымъ сіяніемъ, казался такимъ миніатюрнымъ, игрушечнымъ. На колокольнѣ били часы, и звукъ колокола, меланхоличный, задумчивый, падалъ сверху и медленно расплывался въ серебристыхъ лучахъ луннаго свѣта. Николай шелъ домой, не торопясь,-- и шаги его по деревяннымъ тротуарамъ звучали громко и разносились по мертвой улицѣ. Николай шелъ-шелъ, потомъ пріостановился, посмотрѣлъ въ звѣздное небо и: вдругъ громко запѣлъ "Марсельезу". Изъ-подъ воротенъ хриплымъ басомъ залаяла простудившаяся собака,-- и Николай оборвалъ пѣніе. Собака смолкла, и опять все стихло,-- и только шаги Николая какъ-то дерзко врывались въ кроткую тишину задумчивой звѣздной ночи...
V.
Долго не спалось Николаю въ эту ночь. Онъ лежалъ въ залѣ на диванѣ и вспоминалъ все, что случилось съ нимъ въ Кіевѣ. Одно воспоминаніе особенно ярко вставало въ его душѣ и смутно тревожило тоской и радостью... Однажды, когда Николай сидѣлъ въ тюрьмѣ и дни казались ему цѣлыми годами, когда онъ долго, безконечно долго, видѣлъ только голыя сѣрыя стѣны своей одинокой камеры, кусочекъ тюремнаго двора, обнесеннаго высокой каменной оградой, да клочокъ синяго весенняго неба, когда онъ чувствовалъ себя всѣми забытымъ, одинокимъ, заживо похороненнымъ въ каменномъ гробу,-- дверь камеры раскрылась, и надзиратель сказалъ: