-- Должно быть, хорошо теперь на волѣ?
Галя заговорила быстро, торопливо о томъ, что весна пришла, Днѣпръ разлился широко-широко, прилетѣли аисты, распускается акація, звѣзды сдѣлались большими-большими и свѣтятъ такъ ярко, словно стали ближе къ землѣ, и все сильнѣе пахнетъ цвѣтами...
-- Въ слѣдующій разъ я принесу тебѣ цвѣтовъ... Ты любишь фіалки?
-- Я поставлю ихъ у себя въ камерѣ и буду вспоминать... васъ! -- дрожащимъ голосомъ произнесъ Николай, посмотрѣлъ пристально въ лицо дѣвушки и покраснѣлъ... Милое лицо!..
-- Ты не грусти! Я буду приходить къ тебѣ каждую субботу.
Они посмотрѣли другъ на друга и потупились. А потомъ часы пробили "два",-- к свиданье [кончилось.
-- Пожалуйте! -- сказалъ дядька, отворяя дверь чуланчика.
-- Прощай! не грусти! Гдѣ бы ты ни былъ, помни, что у тебя есть друзья! -- звонко крикнула Галя и, привѣтливо улыбаясь, опять стала кивать ему головой часто-часто... Николай грустно улыбнулся, кивнулъ головою и пошелъ за дядькой. На рѣсницахъ Николая дрожали слезинки и на душѣ было такъ хорошо, что хотѣлось расплакаться отъ радости и счастія. И когда онъ вошелъ въ свою одинокую келью, а желѣзный засовъ лязгнулъ у него за спиной,-- онъ громко запѣлъ хохлацкую пѣсню: "Буду до тебя ходити, буду тебя любити!"
-- Пѣть и плясать здѣсь не дозволяется,-- проговорилъ чей-то строгій голосъ. Этотъ голосъ проникъ въ камеру черезъ маленькое отверстіе въ двери, и казалось, что это дверь заговорила вдругъ человѣческимъ голосомъ. Николай оборвалъ пѣсню и спросилъ:
-- А любить здѣсь дозволяется?