Отвѣта не было.
-- А чувствовать я могу?
Отвѣта не было.
И весь этотъ день Николай былъ странно веселъ и, казалось, не хотѣлъ знать, что онъ въ тюрьмѣ. То онъ мурлыкалъ пѣсенку, то съ поднятой головою ходилъ, какъ звѣрь въ клѣткѣ, по камерѣ и кому-то грозилъ кулаками, то, какъ школьникъ, подпрыгивалъ на мѣстѣ; пробовалъ даже танцовать.
"Вотъ ты и погляди на него! словно именинникъ!" -- думалъ дежурный по корридору, тайно заглядывая въ маленькую дырочку.
Наступилъ вечеръ. Была суббота. Загудѣли колокола далекихъ городскихъ церквей. Въ гулкомъ весеннемъ воздухѣ эта музыка перекликающихся колоколовъ звучала съ грустной торжественностью, навѣвая на дудіу тихое раздумье и тревожа смутныя позабытыя воспоминанія дѣтства. Николай притихъ, пропала веселость, и грусть полилась въ душу, тихая такая и сладкая... Онъ раскрылъ фортку и сталъ слушать звонъ колоколовъ и смотрѣть на клочокъ синяго неба. На тюремной стѣнѣ играли розоватые блики солнечнаго заката, а на синемъ небѣ изрѣдка вырисовывались и пропадали силуэты пролетавшихъ голубей: розоватые блики будили въ душѣ грусть, а пролетавшія птицы -- щемили сердце, напоминая о волѣ...
Ночь была теплая, совсѣмъ весенняя. На клочкѣ синяго неба ярко горѣла звѣзда и, казалось, смотрѣла прямо въ окно камеры. Откуда-то, должно быть, изъ квартиры тюремнаго смотрителя, прилетали съ попутнымъ вѣтеркомъ обрывки музыки, и гдѣ-то совсѣмъ близко, за тюремной оградой, щелкалъ соловей... Тоска щемила сердце все сильнѣе и хотѣлось кому-нибудь разсказать про эту-тоску...
... Кто она, эта милая Галя?...
Захотѣлось писать стихи. Николай взялъ обожженую спичку и сталъ ею царапать на сѣрой стѣнѣ:
Ярко блещутъ звѣзды въ синевѣ небесной,