-- Значитъ,-- глупая это голова! дурацкая! Понялъ?
-- Понялъ.
-- Изволь сходить! Я далъ слово... Слышишь?
-- Не пойду...-- глухо сказалъ Николай и всталъ.
-- Что такое?..
Мать не знала, какъ остановить ссору. Она умоляюще смотрѣла на Степана Никифоровича, трогала его за рукавъ и шептала:
-- Побойтесь вы Бога!
Николай схватилъ фуражку и быстро вышелъ изъ садика. Онъ ушелъ на рѣку. Тамъ онъ долго сидѣлъ на крутомъ берегу, неподвижный, молчаливый, и смотрѣлъ въ даль. Губы его дрожали и складывались въ улыбку, а глаза туманились отъ слезъ... Медленно уходилъ лѣтній день за горизонтъ, перспективы задергивались голубоватой дымкой сумерекъ, и тихій вечеръ съ грустной улыбкой смотрѣлъ на тускнѣющую природу. Тѣни начали ползти подъ гору и сгущались тамъ, надъ темно-зеленой водою. Задумались рѣка и лѣсъ, и луга и только далеко, въ рѣчномъ заливѣ, играли на тихой водѣ послѣдніе блики розоваго заката. Изъ овражка все сильнѣе тянуло сыростью, пахло сгнившей листвою и глиной. Небеса тускнѣли все больше, и фіолетовыя облака дѣлались тяжелѣе, рѣзче обрисовывались и принимали причудливыя формы чудовищъ. Становилось кругомъ все тише, спокойнѣе, и въ этой тишинѣ было что-то кроткое, ласковое и вдумчивое. Изрѣдка въ синихъ сумеркахъ слышался одинокій крикъ пролетавшаго кулика, или дикая утка, напуганная кѣмъ-то, проносилась съ зарѣчныхъ озеръ, тревожно свистя въ воздухѣ сильными крыльями... Теплый вѣтерокъ осторожно, украдкой прилеталъ къ березкамъ, подъ которыми сидѣлъ Николай, и таинственный шопотъ молодыхъ листочковъ перемѣшивался съ едва слышнымъ журчаніемъ ручейка, бѣгущаго по глинистому оврагу...
Николай смотрѣлъ, какъ медленно умиралъ лѣтній вечеръ и уносился мыслью далеко, за рѣку, за луга, за синѣвшій въ туманѣ лѣсъ... Куда? Онъ не зналъ. Куда-нибудь на Днѣпръ, въ глухой уголокъ старой усадьбы съ балконами, съ аистами на крышѣ, съ угрюмымъ паркомъ, съ купальней у зеленаго берега... Тамъ въ тихомъ вечернемъ воздухѣ раздается звонкій голосъ дѣвушки съ карими глазами, и въ густыхъ заросляхъ стараго парка мелькаетъ легкій силуэтъ въ бѣломъ платьѣ и coлoмeннoй шляпкѣ съ васильками...
Николай сидѣлъ и думалъ о Галѣ. Онъ былъ счастливъ, потому что никто не мѣшалъ ему думать, а тихая уснувшая рѣка и голубоватые туманы дали, казалось, разсказывали о томъ миломъ краѣ, гдѣ живетъ дѣвушка съ карими глазами... И, думая о ней, Николай съ сладкой томящей грустью тихо пѣлъ, смотря за рѣку: "Межъ горами вѣтеръ воетъ и въ лѣсахъ шумитъ". Кругомъ было тихо и безлюдно, и пѣсня уныло звучала на горѣ и, словно жалуясь кому-то, улетала съ вѣтеркомъ на рѣку и тамъ пропадала, расплываясь въ синихъ сумеркахъ... Быть можетъ, теперь и Галя сидитъ гдѣ-нибудь на берегу Днѣпра и вспоминаетъ о немъ... Николай вперялся грустными глазами въ синіе туманы зарѣчья, и еще тоскливѣе звучала его пѣсня: