Николай вскочилъ на ноги, нахлобучилъ фуражку и пошелъ прочь.
-- Подите вы всѣ отъ меня къ чорту! -- не оборачиваясь, сказалъ онъ со слезами въ голосѣ и исчезъ за кустами молодыхъ березокъ...
-- Ого-го-го! -- произнесъ ошарашенный Ардальонъ Михайловичъ и долго смотрѣлъ на кусты, за которыми исчезъ этотъ дерзкій молодой человѣкъ...
VIII.
Долго бродилъ Николай по берегу рѣки, а потомъ по окраинамъ города. Ночь была лунная. Лягушки звенѣли въ болотѣ, за околицей, и кто-то пѣлъ дребезжащимъ теноромъ въ полѣ тоскливую пѣсню. Кое-гдѣ въ домикахъ мигали огоньки, но было тихо, удивительно тихо и казалось, что мѣсяцъ остановился и думаетъ, почему это такъ тихо... Собака лаяла гдѣ-то на другомъ концѣ города, и ея лай разносился въ серебристыхъ сумеркахъ ночи, такой безстрастный и звонкій. Изрѣдка съ колокольни падали удары колокола и долго плавали въ воздухѣ, догоняя другъ друга и, казалось, не хотѣли затихать... Изъ-за длинныхъ утыканныхъ гвоздями заборовъ таинственно выглядывали деревья и, казалось, хотѣли узнать, что это за человѣкъ бродитъ ночью по глухимъ проулкамъ и что ему надо... Встрѣчный караульщикъ, завидя унылую фигуру Николая, сильнѣе ударилъ въ колотушку, и трескотня ея, отскакивая эхомъ отъ заборовъ, встревожила мирную ночь рѣзкими бьющими въ ухо стуками.
-- Что за человѣкъ? -- строго спросилъ онъ, поровнявшись съ Николаемъ, но сейчасъ-же разсмѣялся и тихо сказалъ:
-- Не узналъ васъ, баринъ... Не спится?..
-- Не спится...
-- Ночка-то больно хорошая, а дѣло-то молодое... Одному-то и не спится!.. Охо-хо-хо!..
И старикъ пошелъ дальше, переваливаясь съ ноги на ногу. А въ полѣ за околицей, въ дрожащемъ серебристомъ туманѣ, все плавала тоскливая пѣсня, и лягушки дребезжали на болотѣ. Опять съ бѣлой колокольни сталъ падать звонъ отбивающаго часы колокола; Николай сталъ считать и, когда послѣдній ударъ замеръ въ тишинѣ,-- направился къ дому. По пути онъ заглянулъ въ уютно свѣтящееся окошко небольшого домика: за столомъ сидѣлъ въ одной жилеткѣ человѣкъ и съ аппетитомъ ѣлъ изъ глубокой тарелки гречневую кашу съ масломъ: онъ широко раскрывалъ ротъ, давая мѣсто ложкѣ, и стриженные подъ гребенку волосы на его головѣ шевелились, когда онъ жевалъ кашу. А напротивъ стояла молодая, крѣпкая такая женщина и, подперевъ щеку рукою, съ удовольствіемъ смотрѣла, какъ ѣлъ этотъ человѣкъ кашу съ масломъ.