Старуха припала къ сыну и стала гладить его по головѣ. Голова Николая покорно склонялась подъ этой лаской и ему казалось, что онъ дѣлается маленькимъ, маленькимъ, что онъ опять гимназистъ и что онъ по-прежнему любитъ мать, безконечно любитъ, и готовъ для нея отдать все, даже жизнь...
-- Что мнѣ дѣлать... Я не знаю... Я не могу... Понимаете: не могу!-- шепталъ онъ, прижимая къ сухимъ губамъ руку матери.-- Я уѣхалъ бы куда-нибудь, убѣжалъ-бы...
-- А папашу тебѣ не жалко? Онъ вонъ тоже плачетъ теперь. Ты думаешь, ему легко?.. Ты уважь его старость, послушайся, не гордись... Эхъ, вы!
Мать тихо и ласково говорила о жизни, о старости, о смерти, о родительскомъ сердцѣ. Смыслъ ея рѣчей не доходилъ до сознанія Николая, но его убаюкивала тихая, ласковая воркотня, въ которой было очень много любви и нѣжности...
-- Напиши ты, чего онъ тамъ проситъ...
Николай вспомнилъ и отрицательно закачалъ головой.
-- Не могу... Понимаешь: не могу!.. Если ты меня любишь, не проси объ этомъ... Я куда-нибудь уѣду...
-- Куда-же, Коленька? Нельзя тебѣ никуда ѣхать... вѣдь папаша отвѣтитъ за тебя...
-- Да, нельзя... -- кротко согласился Николай и умолкъ...
И долго они сидѣли, думали о чемъ-то и молчали... Теплая ночь смотрѣла на нихъ чрезъ маленькое окошечко и слушала, что дѣлается на душѣ у этихъ спрятавшихся въ темнотѣ людей...