Его звали Одуванчиком. Он одиноко торчал на берегу весело журчавшего ручья и смотрел в зеркало прозрачной, как горный хрусталь, и холодной ключевой воды. Там он видел куски голубого неба, клочки белых облаков, пушистых и легких, отражение береговых трав и кустов тальника; а ночью -- он с грустью и подолгу смотрел, как в черной воде ручья, казавшегося таинственной бездной, трепетали звезды, -- и безотчетная грусть поднималась где-то в глубине души его... Тогда он думал о том, что эти золотые звезды будут так же ярко гореть, когда о нем не останется даже воспоминания... И в эти ночи он сильнее чувствовал свое одиночество, и сильнее его сердце жаждало любви и сочувствия...
Он был поэт и, как все захолустные поэты, имел на голове целую копну поэтически-всклокоченных волос... Он не хотел знать о том, что прошло уже то время, когда поэты не стриглись, о том, что теперь длинные волосы относятся уже не к области поэзии, а скорее политики... несмотря на то, что он вышел уже из того возраста, когда не называют по имени, а всегда -- "молодым человеком", несмотря на зрелость лет, он увлекался, как истинный поэт-художник, гоняясь за призрачной мечтой, созданной легкой и обманчивой фантазией... Пунцовая Гвоздика, Ромашка, Куриная Слепота, Иванова Марья, -- все они когда-то были предметами увлечений бескорыстного поэта и вдохновляли его на маленькие художественные произведения, которые и до сей поры распеваются по лесу многими звонкоголосыми птичками. Однажды он даже увлекся Божьей Коровкой, но та посмеялась над его чувством и улетела так же скоро, как скоро и неожиданно подсела к нему. В свое время это произвело на поэта удручающее впечатление, и он написал грустную элегию, которую поет Иволга. Но теперь он уже утешился, сказав себе мысленно: "Довольно увлечений! Пора молодости миновала!"
И с этого времени он видел счастье только в созерцании прекрасного...
Утро было великолепно. Солнце светило ослепительно ярко. Небеса были безоблачны, а воздух напоен ароматом цветов и зелени. Вся природа ликовала и радовалась. Каждый кустик и травка, жучок и бабочка, каждая птичка -- все спешили насладиться радостями жизни... Радовался бархатный луг, радовался сверкавший на солнце ручей и речка, что змейкою убегала к лесу. А лес тянулся далеко-далеко и, задернутый голубоватою дымкою, утопал в синеве раннего весеннего утра... Слезы счастья блистали алмазами на каждом листочке и цветке. Солнце своими горячими лучами отирало эти слезы, унося их невидимками в беспредельный мир эфира. Красивый мотылек, трепеща крылышками, замирал на месте, раздумывая, где б ему присесть, чтобы удобнее отдаться восторгам созерцания жизни. Трудолюбивая пчелка с хлопотливым жужжанием проносилась мимо, боясь потерять даром даже одно мгновение так прекрасной, но краткосрочной весны... А высоко-высоко в голубом эфире прозрачных небес купался жаворонок. Он поднялся туда, чтобы с высоты взглянуть на пир жизни, и теперь пел гимн в честь красавицы весны и еще о том, как велико на земле счастье и как хочется жить и любить всем сердцем своим.
Поэт в описываемое утро занимался созерцанием и чувствовал избыток счастья и радости.
-- Какой-то дурак сказал, что на земле нет счастья, что счастье -- пустая фантазия мечтаний!.. А я поверил... Какая ложь! Мое сердце трепещет от счастья, от счастья я хочу плакать...
Кругом было тихо. Только жаворонок пел свою песню о любви и счастье, да кузнечик неугомонно стрекотал в гуще травы и листочков.
Поэт созерцал и прислушивался.
-- Да, истинное счастье, вечное, а не мимолетное, заключается в созерцании... -- подумал вслух поэт и оглянулся вокруг...
И вдруг его взоры встретились с очаровательными Анютиными Глазками... Ах, что за милые, чудные были эти глазки! Смело ручаюсь, что всякий, имеющий голову, мог потерять ее, любуясь этими перлами красоты!.. Голубые, как весеннее небо, такие же прозрачные, глубокие, ласкающие. Кто заглядывал в эти глаза, чей взор пытался проникнуть в тайну их смысла и содержания, тот невольно отдавал себя во власть этим кротким, добрым и ласкающим глазам, хотя бы он был так же могуч и силен духом, как кузнец Вакула, сумевший оседлать самого черта, был крепок телом... Да, эти кроткие и невинные глазки были могущественны и деспотичны, и, будь поэт хоть немножко суеверен, он без малейшего колебания признал бы за ними свойства волшебного чародейства... Стоило только раз встретиться с этими чародеями-глазами, -- и вы теряли уже спокойствие, вас тянуло к ним, вы их искали, они смотрели на вас в сумерках звездной весенней ночи, не давая вам спать, они будоражили вашу душу, возбуждая то неопределенно-беспокойное, бесконечно-приятное и вместе с тем томящее чувство, которое вы испытываете, слушая в чудную весеннюю лунную ночь божественные мелодии шопеновских ноктюрнов или дивные аккорды серенад Шуберта; вся разница в том, что в первом случае дивная музыка волшебных глазок звучала прямо в вашем сердце, проникая туда без посредства слуховых органов.