-- Ах, мерзавка! Ах, бессовестная! Посмотри, Ваня, какую корчит девочку, а ведь ей уже двадцать второй!.. -- прошептала Марья Ивану.
-- А ваши произведения, которые поет Малиновка, я знаю... Очень часто даже наслаждаюсь ими. Особенно приятно слышать Иволгу вечерней порою, когда белые облака загорятся ярким румянцем и когда так веет прохладою...
Они разговорились. Как и следовало ожидать, поэт был очарован и, как водится, вдохновился и написал посвящение. Красивый Махаон отнес его на своих крыльях красавице, а та долго кивала поэту головкой...
Скоро поэт убедился, что не всегда можно удовлетвориться одним созерцанием прекрасного... Ему хотелось стать рядом с Анютиными Глазками, встать так близко, как стояли Иван с Марьей, даже больше: он мечтал о том, как прекрасно было бы иметь один общий стебель и совместные корешки. Бедный мечтатель совсем упустил из виду, что он -- простой Одуванчик, и что у него нет даже листьев, чтобы украсить свою некрасивую долговязую фигуру, а она -- роскошный цветок, привыкший к благоухающему обществу. Волшебные чары глазок отуманили его голову, и он жил мечтами и грезами вне времени и пространства. Он забыл, что обстановка его поэтической жизни крайне призрачна, и что до сих пор он не занимает еще определенного положения, места в систематике растений... Он слепо верил, что такие чудные глазки, взгляд которых проникает в самое сердце, способны понимать его душевный мир и ценить его неосязаемые богатства: талант, ум и т. п. ерунду...
И как жестоко был наказан поэт за свое поэтическое легкомыслие!..
Однажды под вечер, когда побагровевшее солнце уже спряталось за лесом, а по лугу торопливо побежали долговязые тени, когда небеса окрасились чудными пурпуровыми, фиолетовыми и аквамариновыми красками, а на ближайшем болоте начался шумный пир лягушек, -- поэт размечтался о счастье... Да, он глубоко убедился, что любит бесповоротно и серьезно, как убеждался много раз прежде...
Они стояли друг против друга и молчали. Обоим было как-то неловко. "Конечно, она его понимает и ждет". И Одуванчик хотел, было, уже раскрыть свою душу, рассказать, что давно уже просилось наружу.
Но красавица предупредила его.
-- Неужели вам не надоело одиночество? Вы всегда грустите один-одинешенек... Мне, право, жалко бывает смотреть на вас!
И он вздохнул и намеревался, было, уже ответить, что сердце его давно жаждет близости с другим сердцем, что оно рвется к ней, что без нее... и т. п. ерунду, которую поэты говорят в таких случаях.