-- Верю...
-- Этаких кобелей поискать, -- мало... Ей-Богу!.. Золото, а не кобель!..Ну, ладно... Хорош...
-- Бери, говорит, любу лошадь или корову, -- не унимался Трофимыч...
IV.
Над лесом догорали последние лучи солнца. Вот они скользнули еще последний раз по вершинам задумчивых сосен, поиграли золотистыми переливами на желтой смолистой коре стройных высоких деревьев, подарили прощальной улыбкой желтеющие нивы, луга и -- потухли. На небосклоне разгоралось все шире и шире пламя вечерней зари. Причудливые дымчатые облака, там и сям повисшие в тускнеющих небесах, закраснелись стыдливым румянцем и местами приняли золотистый оттенок. В воздухе повеяло прохладой и свежестью. Вот "дергнул" где-то, коростель, потом -- другой, третий... Под ногами без умолку застрекотали кузнечики... Во всех концах прозвучала дребезжащая песенка перепела... Каждый звук, каждое движение как-то резко и отчетливо выделялись теперь среди стихнувшей природы...
Земля готовилась ко сну...
Мы стояли на берегу "Сосновской трясины". Под высокой горой сверкали темною сталью водяные островки, во множестве разбросанные по топкой, покрытой кочкарником, тростником и осокою болотной равнине. В наступающих сумерках глаз не мог отыскать ни конца, ни начала этой равнине. Высокие, угрюмые сосны спускались с горы почти вплоть к самому болоту и, отражаясь темными массами в прибрежной воде, придавали ей черный и мрачный оттенок...
-- Ну, теперь не зевай! Смотри в оба! -- проговорил Трофимыч.
Мы остановились, осмотрели ружья. Все оказалось в порядке.
Мое сердце колотилось так сильно о стенку груди, что я отчетливо слышал каждый удар, каждое биение его: попробовал "приложиться", -- руки были нетверды, дрожали, "мушка" прыгала и уходила с правого глаза...