Я вспомнил вдруг о водке, -- мне захотелось немножко погреться.
-- Где у нас водка-то? -- спросил я Трофимыча.
-- Водка-то? -- переспросил он. -- Да у меня, друх, беда случилась... Ты уж не бранись, сделай милость! Ей-Богу невзначай!
-- Что "невзначай"?
-- Да пролил! Поставил, знашь, вот этак-ту, да, место-то, видишь, неровно, бугром... али локтем задел -- шут ее знает!.. Упала и потекла-а-а... Вот здесь, друх... И сейчас еще место-то мокро... Пощупай-ка!..
Трофимыч похлопал ладонью по земле. Я улыбнулся.
-- Хорошо еще, -- не вся вытекла, -- продолжал он, передавая мне бутылку, наполовину наполненную "проклятым зельем". -- Ладно, успел поддержать, а то бы вся ушла... Ну, тебе, чай, хватит... Много ли вам нужно!.. Ну, а я уже так обойдусь без водки... Шут с ней совсем!.. И черт знат, как меня, дурака, угораздило!.. Локтем знашь, вот этак!.. Она и свернулась... и потекла-а-а... Ты уж того...
И Трофимыч долго еще просил меня не серчать, долго оправдывался в своей мнимой неловкости, на разные варианты рассказывал постигшее его несчастие, похлопывал ладонью "мокрое место" и ругался на все лады. Наконец, убедившись, что я поверил, Трофимыч успокоился и, усевшись около огонька, начал старательно щипать своих пигалиц. Сперва я думал, что Трофимыч намерен их изжарить, но когда увидел, что, окончивши операцию, Трофимыч завертывает ощипанных пигалиц в свой грязный шейный платок, я поинтересовался узнать, что он намерен с ними делать. Трофимыч улыбнулся.
-- Это, друх!.. Ужо сосновской барыне занесу... Афонасье Петровне... Знашь Афонасью Петровну? Толстую-то?.. Ну, так ей самой...
-- Зачем?