-- Экое диво! -- оправдывался Трофимыч: -- и куда только птица девалась?!. Бывало, пойдешь по лесу -- хлоп да хлоп! Бесперечь тетеревей подымаешь... По энтим самым местам, то есть страсти, сколько ее водилось! А нынче смотри, -- совсем нет. Не те времена, всего меньше стало, во всем недостаточность.
И тогда же мы решили оставить лес и удариться на болота.
-- Постой, дай срок! Я тебя в утино место свожу... Энтой дряни там, то есть -- конца-краю нет... Ребятишки руками ловят... Мы с тобой столько нащелкаем, -- страсть, одним словом -- бугры! Ты уже на меня положись, потому я сызмальства охотничаю! Все места мне по здешнему краю хорошо известны... Я тебе удружу... Это ты будь без сумленья...
Трофимыч был страстный охотник. Но ему, так же, как и его Фингалу, было решительно все равно: охотиться ли в лесу, или шляться по болотам; он с одинаковым удовольствием пачкался и мок в тине, как и царапал в кровь свою рожу о сучья и ветви густых лесных зарослей.
Сегодня Трофимыч, видимо, выполнял свое обещание "удружить" мне -- сводить на "утиное место", ибо на его ногах, вместо обыкновенных сапог с бураками, были обуты востроконечные "пимы", из белой кожи -- нечто в роде греческих сандалий. Я начал поспешно собираться. Между тем Трофимыч остановил "смертоубийство". Поросячьи вопли прекратились и заменились жалобным взвизгиванием Фингала. Но вот и Фингал замолчал, а через минуту под окном снова стоял Трофимыч, весь красный, взволнованный и сердитый.
-- Ишь, собачий сын! Я тебе покажу безобразничать! Ты у меня будешь... Проклятущий!.. Пра-а-во... Кажинный раз дозволяешь себе безобразие... На-ко, какую манеру взял?.. -- слышалось под окном ворчание Трофимыча.
-- Евлентий Миколаич!
-- Ну!
-- Нет ли у тебя, друх, какой веревки?
-- Зачем тебе?