I.
Дело было в начале восьмидесятых годов.
Если для жителей различных центров слово студент давно уже потеряло всякую привлекательность, очистилось от поэтических прикрас и утратило свой туманный, но задумчивый ореол, которым это слово, подобно имени какого-нибудь богатыря древнего эпоса, было окружено "во время оно"; если с этим словом в сознании мирных, благодушных и благонамеренных граждан центра теперь связывалось неизбежное представление о небрежно одетом, полусытом, пожалуй, лохматом, но уж непременно неопытном молодом человеке, который во всякую минуту готов наделать неприятностей начальству или нарушить установленный порядок, -- то для обывателей захолустного уездного городка Сердянска это слово сохраняло еще тогда полную свою невинность...
Сердянцы имели весьма туманное представление об университетах: последние представлялись им как бы громадными фабриками, где выделывались доктора, судебные следователи, учителя и другие лица, получающие приличное содержание и сразу скачущие в титулярные советники. Естественно, что обстоятельство это внушало к студенту, можно сказать, неподобающее уважение, а вместе с тем заставляло сердянских обывателей удивляться и той фабрике, которая в каких-нибудь четыре-пять лет сообщает молодому человеку столь чудесные свойства. Что творится в этой фабрике, -- сердянец не знал; как там из одного молодого человека приготовляют доктора, а из другого -- следователя, -- ему было неизвестно. Но обыватель справедливо полагал, что дело это -- нелегкое.
-- Легко сказать, восемь лет в емназии, да четыре в универстете! -- восклицал он с благоговейным ужасом и задумчиво добавлял: -- Да-а, наука-с!..
Сердянские обыватели, не будучи в состоянии понять, каким образом, например, из сына местного священника, Петеньки, который еще на памяти у всех бегал босиком и даже, с позволения сказать, без штанов, можно было приготовить следователя, -- были склонны признавать здесь нечто чудесное, почти фантастическое.
-- Батюшкин-то сынок-с, следователем! -- замечал один обыватель.
-- Полторы тысячи одного жалованья! -- добавлял другой.
-- Да-а, -- задумчиво заканчивал третий, -- вот оно, что значит образованьице-то! Полторы тысячи!.. Наука-с великое дело!..
Так рассуждали люди степенные, отцы семейств. Матери смотрели гораздо проще; здесь наука совершенно игнорировалась, никто не восклицал, что она великое дело; напротив, на нее смотрели как на какого-то неприятеля, с которым борется учащийся сынок, как на ряд неприятностей, лишних трудов и мучений, которые приходится встретить на пути к выходу "в люди"... Наука представлялась матерям сильным врагом, с которым дети борются в течение многих лет, и победа над которым награждается хорошим местом. Сердянские матери высчитывали по пальцам, сколько лет еще остается их мученикам-деткам до окончания гимназии, а потом -- университета, сколько они будут впоследствии получать жалованья в год, вычисляли, сколько это составит в месяц, а находились и такие любознательные, что узнавали даже, сколько придется на день!.. Девицы опять смотрели по-своему. Для девиц студент представлялся идеальнейшим женихом, выйти замуж за которого казалось так же заманчивым, но недостижимым, как выиграть, не имея билета, 200 тысяч, или, по крайней мере, сделаться исправницей, т. е. первою дамою во всем городе. Девицы считали студента первосортным кавалером, "душкою", от которого всегда пахнет духами, который умеет смешить до слез, рассказывать самые занятные анекдоты, танцевать мазурку и вообще -- таким интересным молодым человеком, с которым очень-очень весело... Почему так думали сердянские девицы, -- сказать весьма затруднительно. До сих пор они не имели счастья видеть в своем обществе кавалера-студента. Приезжал, года два тому назад, в Сердянск студент ветеринарного института, который бы должен был окончательно разочаровать местных девиц, так как не удовлетворял созданному идеалу ни в одном из указанных положений... Но девицы не разочаровались: они почему-то не считали его студентом, говоря: "это какой студент! Ветеринарный!.. Не настоящий!.."