Теперь вы поймете, с каким нетерпением и тревогою в Сердянске ожидались свои студенты. Нынешним летом должны были приехать туда два вновь испеченных студиоза: сын местного почтмейстера; Гавринька (так все его звали гимназистом) и еще другой сын... (представьте себе, чей сын!..) сын проживавшей на Бутырках бабы-садовницы!.. До сей поры местный "бомонд" не ожидал ничего хорошего от сына "бабы" и гнушался его сообществом. Теперь, когда Наум Григорьев, окончивши курс в гимназии с золотою медалью, сделался студентом, -- ему простили плебейское происхождение и ждали с таким же нетерпением, как и сына почтмейстера.
Кончался май месяц, а студенты не появлялись. Местное дамское общество ежедневно прогуливалось на пристани и встречало пароходы. Пароходы тыкались к конторкам и, просвистевши подряд три раза, уходили прочь. Но в Сердянске никто не высаживался. Нетерпение возрастало с каждым днем. Барышни уходили с конторок грустными и вымещали недовольство на своих постоянных местных кавалерах -- фельдшере и секретаре полиции, которые с каждым днем казались им все более и более скучными, теряли свой интерес и престиж, и которые решительно не могли придумать уже, чем бы рассмешить своих дам... Почтмейстеру надоели с расспросами о сыне, и он начинал уже сердиться.
"Какое им дело? Мой сын, а не их!" ворчал старик, не успевая удовлетворять любознательность девиц. Зато почтмейстерша с удовольствием сообщала все подробности о своем Гавриньке.
-- Экзаменты... чай, измучился, бедненький... Он у меня ведь слабенький и без того-то, а там еще... Ох, дети, дети!..
-- Он по докторской части у вас?..
-- Да, самый мучительный факультет: кости, кишки, жилы... всякая свое название имеет, -- беда да и только!..
-- Лягушек потрошат, -- вставляет секретарь полиции.
-- Фи! Фи! какие гадости вы, Степан Ксенофонтыч, говорите! -- вскрикивают, состроив гримасы, барышни.
-- "Гадости"!.. Зато после -- тысяча двести в год!.. Вон они, эти гадости-то! -- сурово замечает почтмейстер, и все замолкают, примиряются с "гадостями".
Но вот, в один прекрасный вечер, когда одна из пароходных конторок была битком набита сердянским культурным обществом и сильно засорена шелухою подсолнечных семечек, с приставшего парохода слезли двое молодых людей в больших сапогах, широкополых шляпах, с массивными дубинками под мышками и чемоданами в руках...