Пока Наумка обучался в местном уездном училище, Авдотье было много легче: Наумка был паренек здоровый, коренастый и круглое лето исправно нес обязанности наемного батрака. Но потом Наумка уехал учиться. Его смутил покойный уж теперь учитель ехать в "губернию" и поступить в гимназию... Авдотья плакала, упрашивала, стращала Наумку наказанием Божиим, но упрямый мальчишка стоял на одном: "Не отпустишь, -- все равно, удавлюсь, как дьячок Рафаил" (в то время пьяный дьячок в Сердянске повесился, что произвело большой переполох между всеми православными христианами). Нечего делать, -- уступила Авдотья: благословила своего непокорного Наумку, сунула в руку на прощанье красненькую и отпустила с попутным мужиком в "губернию". Сильно ныло и болело материнское сердце. Сколько ни уговаривал покойный учитель темную бабу, сколько ни убеждал, что Наумка не пропадет, что он будет жить в городе у добрых и хороших людей, что Наумка умный и выйдет на хорошую дорогу, -- Авдотья ревела и попрекала смутьяна. Только после, когда смутьян... уже спал непробудным сном в сырой земле, бестолковая баба поняла, что ревела понапрасну, поняла, когда ровно через два года, летом, Наумка домой в сюртучке с серебряными пуговицами заявился, а еще более того, -- когда Наумка стал ребятишек у мирового грамоте обучать и по семи целковых каждый месяц домой приносить. Тут Авдотья уже окончательно убедилась, что ее Наумка -- действительно умный и действительно на хорошую дорогу попал... После Наумка уехал и уже года четыре домой не наезжал, -- писал, что с какими-то господами все в деревню ездит и тоже ребятишек обучает...
Никогда Наум у матери денег не просил, да мягко материнское сердце: сама раза три сынку по четвертной посылала, -- когда Господь урожай яблочку посылал.
И вот теперь Наумка домой студентом приехал... Не наглядится Авдотья на своего ученого сына: узнать невозможно... Словно настоящий господский сын... Что он, что почтмейстерский -- оба одинаковы: оба докторами будут, оба все с книжками возятся и толкуют между собою, как родные братья, умно так и полюбовно... Радуется Авдотья. Сердце ее так и стучит, так и прыгает... Об одном только жалеет она, что Господь отцу не судил дожить до такого счастия...
Хибарка маленькая, чуть повернуться только в ней, зато живут они "в тесноте, да не в обиде". Авдотья все равно в саду, в шалаше ночует, -- все воров в сковороду пугает; в хибарке только рано поутру у печи повозится да пообедать вместе с сынком туда приходит... А в хибарку теперь войдешь, -- диву дашься: и на окошке, и на столе, и на деревянной полке, и в углу -- все книги, да книги. "Господи! Сколько прочитать-то надо!.. Сколько ума-то здесь и премудрости!" думает темная баба и с благоговением дотрагивается до переплетов разных анатомий, физиологий и химий...
На первых порах Авдотью сильно смущал человеческий череп, в котором Наум папироски тушит: она с ужасом смотрела на пожелтевшую человеческую голову, с зияющими глазницами и постоянно мучилась мыслью: кому эта голова принадлежит: -- православному или нехристю?.. Но Наум рассказал ей, будто голова эта -- турецкая, с войны привезена, -- и Авдотья успокоилась... С этих пор она только глубоко вздыхала и печально покачивала головою всякий раз, когда взгляд ее случайно падал на страшный, оскаливший зубы череп...
Сильный переполох произвело появление Наума на "Бутырках". Здесь все отлично помнили и знали Наума еще мальчуганом, когда он, вместе с другими бутырскими ребятишками, зимой в снежки играл, по рылам дрался, а летом в речке на яру купался, -- "березку ставил", "ширну-мырну, где вымырну!" -- кричал, в лапту зажаривал и в козны лупился... Теперь его сверстники уже мужиками стали, многие поженились и своими ребятишками обзавестись успели. Старые старики и старухи, молодые девки и молодухи, -- все Наума знают и все не нарадуются, глядя на своего "бутырского студента". Как только по односторонке молва прошла, что Авдотьин сын по докторской части обучается, так просто отбою не стало: кто просит лекарства, кто ребенка больного притащит, кто так, посоветоваться с умным человеком зайдет, поговорить или спросить о чем-нибудь...
Наум охотно вступал с соседями в долгие разговоры, много им рассказывал о жизни в чужом, далеком краю, о том, как и чему их в университете учат. Часто по праздничным дням около Авдотьиного сада собиралась серенькая публика; здесь были и любознательные бабы, и убеленные сединами старички, и подростки ребята. Усевшись в холодке под плетнем на травке, они внимательно слушали, что читал им Наум. А читал он разное: и смешное, и грустное, и пустое, и дельное... Читал про "Мороз -- красный нос" и про "Арину, мать солдатскую", читал о том, как следует ухаживать за плодовыми деревьями, как лечить их... Слушатели то охают и вздыхают, то со смеху покатываются, то вдруг загалдят всей артелью...
Наум был доволен. Обстановка его жизни в маленькой заваленной книгами хибарке ему очень нравилась. (Обстановка эта так напоминала одного героя из любимого романа!). Наум любил праздничные беседы под плетнем, и копанье в саду, и свою грязную "мамыньку"... На душе было так хорошо и приятно... До сих пор Наум только горячился и спорил по вопросу о "деятельности", а теперь он работал... А работать так хотелось, такая жадность овладевала Наумом в этом отношении, что он не чувствовал полного удовлетворения... Наум думал широко и глубоко и фанатически верил в торжество правды и справедливости... На "Бутырках" Науму было тесно, ему страстно желалось расширить сферу своей деятельности... Наум мечтал о пробуждении и развитии сердянского самосознания, о борьбе с рутиной и пошлостью, захолустным невежеством, спячкой и "возмущающим душу индифферентизмом!"... Наум ощущал в себе силу великую, богатырскую и, как витязь, вызывал на бой отважного...
Однако время шло, а мечты Наума оставались пока без осуществления и только случайно, но зато резко и рельефно Наум громил обывательскую косность.
Помогая матери таскать в город мешки с яблоками, а из города -- мешки с мукою, Наум намеренно норовил пройтись по главной улице Сердянска, мимо окон местных порядочных домов, посвистывал и, вообще, старался заявить полнейшее пренебрежение к мнению местного "бомонда". Наум видел, что босые и грязные ноги Авдотьи, ее полинявший сарафан, а его русская рубаха и штаны в сапоги неприятно действуют на "бомонд" вообще и девиц его в особенности. Последние при подобных встречах почему-то краснеют, конфузятся, стараются не заметить, отвернуться или прищурить глазки, а после, конечно, ведут разговор в таком духе: