Но Никифор не ответил, а поскорей разделся, лег и стал думать о Тане...
IV.
Петька был доволен, потому что Никифор перестал в его дела вмешиваться. Никифор стал задумчивым и молчаливым и часто не слышал, что ему говорят: установится своими кукольными глазами, смотрит и ничего не слышит и не видит.
-- Что ты шальной какой! -- заметил однажды Петька.
-- Это не твоего ума дело, -- презрительно ответил Никифор.
Он тосковал по Тане и томился от праздника до праздника. По ночам ему плохо спалось, и он все думал о Тане и о том, что он -- предмет... "Так-то так, да все что-то неладно", -- шептал он, а Петька спрашивал:
-- С кем ты это говоришь?
-- Не с тобой!
Никифор мечтал по ночам о том, как было бы хорошо, если бы они с Таней состояли в законе; мечты эти в тишине ночи разрастались, и Никифор засыпал со счастливою улыбкою на лице. Но утром мечты улетали и оставляли на душе Никифора только смутную тревогу и горечь. И одеваясь, чтоб топить печи, мыть коридор шваброй и чистить медные тазы, Никифор упрекал себя в глупости: "Разе ты можешь? -- мысленно говорил он себе, шаркая тряпкой по звенящей меди, -- она ходит в шубке, в шляпке, с мухтой, квартира у ней десять целковых; каждый месяц родительнице десять посылает, кофий там и прочее... Жизнь у вас совсем неподходящая... На щи да кашу этакую кралечку не посадишь... А ты всего-то десять целковых получаешь"... И таз стучал под его руками, и казалось, что он хочет протереть его тряпкой насквозь.
Иногда, глядя на Танюшу, Никифор говорил: