Они стали искреннее смеяться, искреннее возмущаться, свободнее выражаться о почтеннейших людях городка, а один из них, самый молодой, Степанов, начал даже принимать с Николаем Григорьевичем фамильярный тон близкого товарища.
-- Прохвосты они, collega! Ну-ка, налей еще по стаканчику!..
-- Надо их, господа, немного попридержать... Помилуйте, на что это похоже? Они начинают вмешиваться даже прямо в нашу специальность. Они хотят мне указывать, сколько мне нужно хины, сколько кали-бромати... Эта толстая свинья сует свое тупое рыло решительно не туда, куда следует, -- горячо говорил Степанов. И все дружно хохотали и ободряли Степанова.
И чем больше они пили, тем задушевнее и теплее становилась беседа.
-- Конечно, господа, нам надо сплотиться, действовать сообща и разом, -- говорил Окунев, который начал уже приходить в возбужденно-протестующее настроение, и чувствовал, что он -- не один, а с товарищами.
-- Верно! Пью за наше единение! За наше общее дело! И да погибнут враги! -- крикнул захмелевший Степанов.
Степанов был очень способный человек и когда-то жаждал двигать науку. Нужда заставила его поступить временно на службу да так и втиснула, втянула в захолустное болото. Он был один, но часто посылал деньги по десяти и по пятнадцати рублей и говорил о каком-то двоюродном брате, о какой-то бабушке и сестре, которая учится на курсах. Когда двоюродный брат кончит университет, когда бабушка умрет, а сестра поступит на место, тогда Степанов бросит службу и поедет защищать диссертацию на доктора. Эту диссертацию он года три писал, да так и не написал. Мечты его с каждым годом меркли, знания не освежались и с каждым годом становилось труднее читать и думать... Он все не мог собраться с деньгами, чтобы купить себе микроскоп, который ему был нужен почему-то для диссертации, и, когда его спрашивали товарищи о диссертации, говорил: "Вот куплю микроскоп и докончу..." Но микроскоп не покупался, сестра не получала места, бабушка не умирала, двоюродного брата исключили из университета по беспорядкам... И Степанов вяло тосковал в глуши, с каждым годом все более и более склоняясь к забвению посредством спиртных напитков. С большой копной русых вьющихся волос, с умными синими глазами и открытым лицом, он слыл в уезде красавцем и был любимец молодых помещиц и помещичьих дочерей, а как человек холостой, был еще и предметом состязания маменек в смысле уловления его в сети брачные. Степанов ни у кого из матушек не отнимал надежд: за всеми девицами вяло ухаживал, везде пел тенором романсы, останавливался запросто, а любовь свою дарил деревенским красавицам, потому что ему было лень провести в должной постепенности прелюдию культурного законного брака. Из всех сотоварищей Николая Григорьевича это был самый лучший и симпатичный и всего более напоминал и об университете, и о студенческом товариществе, и о том, что все эти люди когда-то и о чем-то мечтали и к чему-то старательно рвались...
-- За нашу коалицию! Будем бороться во имя нашей alma mater! -- крикнул Степанов, тряхнув своими русыми кудрями.
Зашумели. Степанов облобызался с Николаем Григорьевичем и еще громче крикнул:
-- Не дадим, братцы, в обиду товарища! Если его хотят увольнять, -- пусть увольняют всех нас. Не хотим сторониться перед боровом! Подадим коллективный протест и уходим!