"Давно бы пора"! -- подумала Маланья, подавая самовар в беседку. Степанов лукаво посмотрел на нее и сказал:
-- Красавица... Эх, какую ты, collega, матрону завел!
-- А вот и не Матрена вовсе, а Маланья! -- довольно улыбаясь, произнесла красивая женщина и гордой павою пошла назад, провожаемая восхищенным взором Степанова...
Долго на горе, в докторском саду, слышались веселые голоса, смех, споры и хоровое пение, -- и казалось, что в одном уголку мирно спавшего Янска приютился крошечный кусочек университета, и что там, за забором сада, засели какие-то особенные люди, и что оттуда веет чем-то особенным, непохожим на все то, что скрыто в лощине меж гор.
И опять, когда гости разошлись по домам, Николай Григорьевич ходил по саду, и опять с горы слетал и несся чрез спящий городок за Волгу сильный баритон.
Николай Григорьевич не мог заснуть. Впрочем, и ночи осталось очень мало, всего часа два-три, а так как наступающий день был воскресным, и надо было ехать на фельдшерский пункт в Поповку, то не стоило уж и ложиться. Когда солнце, выкатившись из-под горизонта, обрызгало своим нежно-розоватым светом деревья сада, крыши разбросанных в лощине домиков и ослепительно засияло на недавно вызолоченном кресте янского собора, а из-под таявшей дымки колыхавшегося над рекой тумана выглянула Волга с золотистой и фиолетовой поверхностью, -- тогда Николай Григорьевич взял трость и шляпу и пошел искупаться, чтобы окончательно стряхнуть дрему и туман маленького похмелья после товарищеской вечеринки. Он пошел на плоты, потому что в августе никто, кроме него, в Янске не купался, и купальня давно была разобрана и обращена на другие надобности...
На плотах белела парусина, и желтела соломенная шляпа мирового судьи, Луки Лукича. Он, по обыкновению, удил рыбу, не желая изменять порядка своей жизни и привычек даже и по двадцатым числам, когда вся жизнь уклонялась в сторону более шумных и сильных удовольствий...
-- А я думал, что еще все спят в Янске, и что я один бодрствую, -- сказал Николай Григорьевич, шагая бочком по бревнышку, перекинутому с берега на плоты.
-- Мое почтенье, сударь! Неужели купаться? -- спросил Лука Лукич, с неудовольствием оглядывая Окунева.
-- Купаться.