-- Нет, батюшка, все по своим земным делам хлопочу...
-- Да, да!.. Во грехе родимся, во грехе и в землю снийдем! -- вздохнувши, произнес отец Никодим и опять с хитрецой спросил, пристально глядя в глаза доктору:
-- А не знаете вы, какой это негодяй опозорил наших начальников?
-- Не знаю, не знаю, батюшка.
-- Хм! Грех какой! В писании сказано: "несть бо власть, аще не от Бога".
-- До свиданья, батюшка, спешу.
-- Благословен путь ваш!
И они разошлись, оба с улыбками: батюшка думал о том, как он прекрасно отделал "атеиста и пасквилянта", а Николаю Григорьевичу было смешно оттого, что даже и отец Никодим, по-видимому, не желает держать нейтралитета в этой войне всех против одного.
Старичок Крокин уже не спал: он давно поднялся с дивана, где теперь в беспорядке валялось одеяло и помятая подушка, и, когда Николай Григорьевич вошел в номер, -- стоял в одной жилетке перед зеркалом и завязывал на шее бантом галстух. Увидев отраженного в зеркале Николая Григорьевича, Крокин улыбнулся и обернулся:
-- A-а, Николай Григорьевич! С праздником! К обедне вот собираюся, -- тихо, вполголоса, сказал он, подавая руку раннему гостю.