-- Гусак?
-- Гусыня... Али не видишь?
Крокин взял у бабы гуся, взвесил его на руках и, возвратив бабе, стал с ней торговаться:
-- Ну -- пятьдесят пять! Больше не дам, хоть лопни. Если согласна, получай деньги, а то мне некогда, матушка, к обедне тороплюсь... Ну? сейчас уйду и... и тогда уж будет поздно: за три гривенника не возьму...
А Николай Григорьевич стоял в сторонке, и ему было странно и неприятно, что в такой решительный момент Крокин так горячо хлопочет о гусе.
Баба согласилась, и Крокин велел ей нести гуся в номера. Баба пошла впереди, а Крокин с Николаем Григорьевичем шли позади, следом за бабой.
-- Жена ужасно любит жареного гуся с гречневой, знаете ли, кашей... И я хочу ей сделать удовольствие. За 55 копеек. Чего вы еще хотите? У нас дешевле восьми гривен не получите-с. Места у нас сухие, негде им пастись... Гусь любит жировать на прудах, в болотах, а у нас -- сушь, пески...
-- Так я пойду к Степанову, -- сказал Николай Григорьевич и, вяло пожав руку Крокина, тихо пошел к "Палерме". Он чувствовал себя после этого разговора о гусях так, словно получил оскорбление; на лице его скользили тени какой-то грусти, а в походке проглядывала вялость. Он, глядя в землю, пылил ногами, и когда дошел до "Палермы", то долго стоял в раздумьи у крыльца и ковырял тросточкой землю.
-- Врач Степанов у себя? -- спросил он у швейцара, войдя, наконец, в "Палерму".
-- У себя-то у себя... А только они того... не в себе, -- с улыбкой ответил швейцар.