Степанов, совершенно пьяный, с посоловелыми, оловянными глазами, опухший и неумытый, сидел, откинувшись на спинку дивана; против него в кресле помещался какой-то господин, спиной к входным дверям, -- и оба они о чем-то спорили, кричали и гремели посудой и бутылками на столе. Куроедов сидел в стороне, у овна, и набивал папиросы. В номере клубился табачный дым, синеватый и оранжевый, пахло спиртом и черным хлебом. Как только Степанов увидал гостя, -- сейчас же вскочил и радостно закричал:
-- Ты? вот хорошо! Спасибо!
И, приблизившись нетвердою походкою к Николаю Григорьевичу, обнял его и поцеловал звонко, от всей души. Сидевший спиною господин не без труда повернулся в кресле и посмотрел, и тогда Николай Григорьевич, к своему удивлению, узнал в этом господине секретаря полиции, Ивана Васильевича.
-- Спасибо! Теперь приятно будет выпить... А то этот идиот не пьет, непьющий идиот, -- сказал Степанов, показав пальцем на Куроедова, -- а этот... Поневоле, брат, со всякой сволочью свяжешься... Это ведь секретарь полиции!..
-- Как, то есть -- сволочью? -- силясь привстать, обиженно спросил Иван Васильевич.
-- Очень просто. Ты думаешь, кто же ты есть? С тобою только на биллиарде играть, да туда ездить... И... и... то скучно.
-- Вот как? -- произнес Иван Васильевич жалобно и, опустив голову на залитый водкою стол, начал вдруг горько всхлипывать.
Куроедов бросил папиросы и начал укорять Степанова и утешать Ивана Васильевича. Но последний плакал и причитал:
-- Сколько... живу... никогда-а никто не называл меня сволочью, а тут...
-- А тут вот назвали! -- перебил Степанов. -- А чего реветь? Назвали только настоящим именем, больше ничего.