Долго ходил он по комнате, меряя ее своими бесцельными машинальными шагами, что-то насвистывал, наконец остановился у окна и стал тупо смотреть туда.
Уже смеркалось. На углу красноватым пламенем вспыхнул фонарь. Окна магазинов угрюмого дома противоположной стороны выбросили слабые еще полосы света на улицу.
А Николай Семенович все стоял и смотрел...
III.
Рузавин поступил в университет в начале восьмидесятых годов. Первые два года университетской жизни он всецело отдал различным увлечениям благородного характера: читал в кружках, писал рефераты, был депутатом, судьей, библиотекарем, словом -- служил по всем выборным должностям и участвовал во всех представительных собраниях. Но со смертью отца, убогого провинциального чиновника, дело приняло другой оборот. Средств после отца никаких не осталось, и молодой студент Рузавин должен был принять на себя роль главы семейства, состоявшего из матери, бабушки и гимназиста-братишки. Вся семья переселилась в Н-ск, чтобы "жить вместе с Колюшкой", -- и с тех пор Рузавин уподобился вьючному животному. Пришлось оставить всякие "представительства" и заняться исключительно беганьем по дешевым урокам, перепиской лекций, ремеслом певчего на клиросе и вообще посвятить себя охоте на хлеб для четырех голодных ртов. Вечная нужда, постоянная тревога за завтрашний день сильно повлияли на характер и настроение молодого Рузавина: из области широких общих вопросов теории и науки пришлось с головой окунуться вдруг в область самых узких и мелочных практических интересов повседневной жизни. От своих товарищей Рузавин начал понемногу отставать, ибо сама жизнь толкала его в другую сторону. Ярмо главы семейства сильно поубавило в нем жару, и пескариное благоразумие стало исподволь, незаметно, водворяться на месте прежней беззаветной отваги и жажды подвига. Рузавин старался быть в курсе студенческих интересов, но прямого участия здесь уже не принимал и позволял себе поговорить или обсуждать "вопрос" с точки зрения постороннего наблюдателя. Получаемая Рузавиным стипендия и боязнь лишиться ее держали в каком-то наморднике все его чувства, порывы и приучали к скрытности, двойственности, к так называемой "выдержке".
На четвертом курсе в аудиториях нередко обсуждался уже среди сотоварищей Рузавина вопрос о будущей практической деятельности, горячились, спорили, гремели молодые громы, -- Рузавин сосредоточенно молчал, не вмешивался, сторонился.
-- Как же ты полагаешь, вообще, о себе и своей деятельности? -- спросил его однажды один из его немногих друзей, с которым Рузавин остался искренним.
Они сидели тогда в бир-галле, и вели душевные разговоры за стаканом пива.
-- Жизнь, братец, сложилась скверно. Приходится брать от этой жизни то, что в силах взять я.
-- Поясни!