-- Зачем?..
-- Бог знает, -- пожав плечами, ответил Куропаткин, но по его физиономии было видно, что знает это не один только Бог, а даже и он, Куропаткин.
"Притворяется, гадина", -- мысленно произнес Николай Семенович и пошел.
-- Что же это вы, батюшка, со мною делаете? У меня ведь не две головы, а одна! -- встретил Николая Семеновича директор и не предложил даже стула -- садиться.
Николая Семеновича сильно огорошило такое патетическое вступление, ибо оно было произнесено таким отчаянным негодующим тоном, словно Николай Семенович действительно погубил своего начальника и его единственную голову.
-- Что такое, Юлиан Михайлович? Ей-Богу, не понимаю, -- неуверенно ответил Николай Семенович, перебирая в голове все, что хотя косвенно могло бы послужить поводом к такому отчаянию начальника.
-- Как же это вы не понимаете? А это, милостивый государь, что?.. Это-с?
Директор показал рукой куда-то вниз.
Сперва Николай Семенович опешил, но, обозрев себя, согласно указанию директорского пальца, сейчас же догадался: на нем были не форменные брюки, а какие-то клетчатые, коричневого цвета, с темными полосками и желтоватыми лампасами.
-- Виноват, Юлиан Михайлович! Совершенно машинально надел... по рассеянности... -- заговорил Николай Семенович, постукивая свернутым в трубочку классным журналом по своим клетчатым брюкам; на лице его скользнула невольная улыбка, отчасти виноватая улыбка, а отчасти вызванная комичностью этой истории.