Эта улыбка только подлила масла в огонь.
У директора покраснела шея, и дрогнула нижняя губа.
-- Что вы говорите: виноват, по рассеянности?.. Вы по рассеянности в халате придете и будете мне говорить, что виноват! В какое положение, сударь, вы поставили меня?
-- Позвольте, Юлиан Михайлович...
-- Нечего тут позволять... Не позволю-с! Не позволю в халате ходить! Если желаете со мной служить... До свидания...
Юлиан Михайлович, невежливо повернувшись, ушел вглубь комнат, а Николай Семенович остался на месте, смущенный и растерянный. Постояв несколько мгновений неподвижно, он вышел из директорской квартиры; на лице его горели красные пятна, а на лбу сидели крупные капли пота, словно после долгой и тяжкой работы.
"Если желаете служить, то... что же? Не надевать клетчатых брюк?" -- мысленно иронизировал Николай Семенович, направляясь к швейцарской.
Швейцар, отставной унтер-офицер с бакенбардами генерал-майора и с завешанною бронзовыми и серебряными медалями грудью, уже смекнул, что Николаю Семеновичу "нагорело" от его превосходительства. По крайней мере, он подал Рузавину шубу со вздохом и сочувственно-кротким тоном произнес, подавая ему калоши:
-- Калошки, ваше благородие.
И опять вздохнул.