VIII.
В квартире Рузавиных водворилась тоскливая, угрюмая тишина. Словно невидимый призрак неминуемой беды витал уже над головами обитателей этой квартиры, и все это чувствовали, понимали и ждали ежечасно, ежеминутно.
Николай Семенович редко выходил из своего кабинета и что он там делал, Бог его знает... Старушка-мать бродила, как тень, с подвязанною щекою по комнатам и что-то причитала и охала... Петр смотрел растерянно и все куда-то бегал, исчезая по нескольку раз на дню из дома. Какое-то напряженное состояние, казалось, переживалось всеми и, вследствие взаимного уклонения от откровенных бесед и упорного общего молчания, становилось невыносимо-тягостным, гнетущим, болезненным.
Обед проходил беспорядочно. Николай Семенович присаживался на минуту, ел быстро, либо совсем отказывался, словно ему всегда было некогда. Петр уносил тарелку куда-то с собою и избегал брата.
Даже на прислуге отразилось это гнетущее настроение.
Прасковья, краснощекая здоровая деревенская баба, прежде веселая, постоянно напевавшая песенки, теперь ударилась, глядя на господ, в меланхолию.
Она садилась в кухне к окошечку, подпиралась локотком, поджимала губы и вздыхала как-то из самого нутра: "и -- эх!"
Наконец это томительное настроение разрешилось.
Разрешилось быстро, сразу. Разрешение налетело шквалом и ударило, как громовой удар над самой головою.
Однажды под вечер, когда Николай Семенович лежал, по обыкновению, с закрытыми глазами на постели и о чем-то думал, -- в дверь заглянула мать: