-- Пифагоровы штаны для решенья нам даны.
Это окончательно взбесило Николая Семеновича. Он вспыхнул, глаза его сверкнули гневом, вздрогнул на лице мускул.
-- Ты, молокосос, оставь свои шутки! Не пристало тебе это издевательство над человеком, которому... ты обязан всем.
С этими словами Николай Семенович сердито бросил на стол серебряную ложку, вскочил со стула и удалился протестующей и негодующей походкою в свой кабинет, оставивши мать и брата в полном недоумении. За столом водворилась тишина. И мать, и брат сидели над тарелками и не ели. Издали слышались шаги Николая Семеновича по комнате и его сердитое откашливание. Только спустя минут десять старуха заговорила шепотом:
-- Разве, Петя, хорошо над старшим братом шутить?.. Ты видишь, Коля расстроен... Он тебе ведь за отца родного... Не хорошо!..
-- Но что же я сделал? -- воскликнул юноша и со слезами в глазах тоже выскочил из-за стола и скрылся.
Николай Семенович долго ходил в своем кабинете из угла в угол и размышлял; гнев мало-помалу прошел, раздражение поулеглось.
-- Из-за каких-то, прости Господи, старых штанов я поднял целый скандал, -- думал он, и ему стало жаль матери, брата и поруганной из-за брюк справедливости. Теперь ясно, что все это вышло случайно, что никто здесь не виноват, и что шутка брата вовсе не была оскорбительной.
-- За что я накинулся и на мать, и на брата?
Прилив нежности сменил раздражение. Николай Семенович почувствовал себя вдруг виноватым, готовым просить прощения... Если бы не глупое самолюбие, он сейчас же пошел бы к матери, поцеловал ее, попросил простить ему глупую выходку, виной которой были одни только его больные нервы и проклятая служба. Николай Семенович вспомнил, что когда-то, давно-давно, он был таким же жизнерадостным юношей, как и брат, любил пошутить, побалагурить, носил в себе такой же восторг, избыток сил и веры в людей и свою будущность, полную заманчивых перспектив и упований. В этом юноше Николай Семенович увидел вдруг свое прошлое, повторение своего "я", и ему стало жаль брата и жаль своей улетевшей юности.