Пожилой, привыкшій къ услугамъ, удобствамъ, къ чистому бѣлью, къ утреннему кофе со сливками и къ тихой послѣобѣденной прогулкѣ по бульварамъ, Анатолій Ивановичъ невыносимо страдалъ отъ лишеній. Полутемная, сыроватая камера съ рѣшеткой въ окнѣ, изъ котораго былъ унылый видъ на глухую стѣну, скверный запахъ изъ угла, гдѣ стояла парашка, жестяная лампочка, всегда мокрая отъ керосина, постель съ жидкимъ, пролежаннымъ тюфякомъ и слѣдами раздавленныхъ клоповъ -- приводили брезгливаго и чуткаго въ смыслѣ обонянія Анатолія Ивановича въ отчаяніе. Анатолій Ивановичъ и такъ имѣлъ капризный аппетитъ, а тутъ совершенно потерялъ его... Не ѣлъ, не спалъ и всю ночь напролетъ ходилъ изъ угла въ уголъ, бормоталъ что-то, пожималъ плечами, останавливался посреди камеры и, заложивъ руки за спину, подолгу смотрѣлъ то на окно съ желѣзной рѣшеткой, то на парашку.
-- Хм! -- произносилъ онъ и пожималъ плечами.
Вызвавъ къ дверной форточкѣ дежурнаго надзирателя, Анатолій Ивановичъ начиналъ разговоръ:
-- Послушай, братецъ! Что-же, долго еще меня будутъ держать?
-- Не могу знать.
-- Я требую мой собственный сакъ-вояжъ: тамъ у меня одеколонъ и бритва...
-- У насъ нельзя этого. Хорошо еще, что вамъ ножикъ съ вилкой дозволили... А бритву развѣ можно?
-- Что-же я разбойникъ, что-ли? Зарѣжу кого-нибудь?
-- Зачѣмъ!.. Себя можете... А отвѣчать намъ придется...
-- Что-же я мальчишка какой-нибудь?..