-- Не знаю, где мне ложиться...
-- Ближе к печке ложись... Теплее!..
-- И к тебе поближе... Вон от тебя какой жар идет: не хуже печки!..
-- Такая ли я была!.. Теперь и половины не осталось...
И опять глубокий вздох...
-- Чаю-то еще выпьешь?
-- Пожалуй...
Крутил ветер в поле, выл, как голодный волк, под крышами, и, как дым, кружилась в воздухе снежная пыль, засыпая спящее Вавилово сугробами...
Стихло в избе. Помолясь Богу, разбрелись люди спать: кто на печь, кто на полати, кто на конник. В тяжелом дыхании и в разноголосом храпе суетливо стучали маятником маленькие часы на дощатой стенке. Тараканы шуршали на картинах и за печью. С крытого сплошным настилом и соломой темного двора доносилось мелодичное побрякивание бубенчиков. Где-то брехала одинокая собака. Ночь успокоила уставших, и потонули в ее безучастном течении все обиды людские... Слабо мерцал во мраке снеговой отсвет в двух забитых снегом окошечках и, когда налетал порыв снежной метели, -- то казалось, что белые голуби бьются за окнами, трепыхая крыльями...
Никто не прислушивался к молчанию ночи... А если бы кто-нибудь затаил дыхание и вслушался в это молчание, то среди тяжелого дыхания, сонных молитв и похрапывания он уловил бы, кроме суетливого постукивания часиков на стене, еще затаенный шепот за стеной...