Мельники вышли из оцепенения и робко подошли к трупу. К ним на помощь подошли помольцы. Мельника подняли за руки и за ноги и понесли. Голова его запрокинулась. Не успевший окоченеть труп гнется и голова его болтается из стороны в сторону. Борода покрылась суриком. Сурик на щеках, на шубе. От дома мельника послышался плач, визгливый женский голос задрожал в воздухе.
-- Родимый ты мой, что над тобой сделали-то?
Виктор вошел в амбар. Ему невтерпеж слушать, как там плачут в высоком крашеном доме мельника. Белая мука струится в мешки, мужики встряхивают их, поднимая, шлепают об пол, чтобы мука легла плотнее, и выносят мешки на дровни. В амбаре плотный хлебный дух, голодные мужики широко раздувают ноздри и с наслаждением вдыхают сытный запах, несравнимый ни с чем на свете.
Выстрел из берданки прокатился по волости как предостережение. Мужики, проходя мимо коммуны "Заря", где жили большевики, покрякивали как-то особенно.
Получая записки из волости насчет хлеба, богатеи уже не думали сопротивляться. Кто их знает, этих большевиков, народ они жесткий, много рассуждать не любят, им подай и все, а нет... и убитый мельник встает в воображении.
Виктор сидит за столом твердый и непоколебимый, в руке у него кусок овсяного хлеба, круто посыпанный солью, на столе ковшик холодной воды на захлебку, а перед глазами гора приказов из города, груда конвертов. Бумажки летят со всех сторон к нему на стол стаями. Надо все это проглядеть, обдумать, распорядиться.
Тулуп, накинутый на пестрядевую рубаху, падает с плеча, он натягивает его, отрывает глаза от бумажки, поднимает голову: перед ним в затылок -- мужики, бабы. У бедняков жалкие, испуганные лица, такие родные, доверчивые глаза, путанная взволнованная речь. У богатых лица смиренные, глаза хитрые, вороватые, речь гладкая, вкрадчивая, лукавая с подковырками, с подходцем. И глаза Виктора то становятся прозрачными и ясными, то темнеют: голос его -- то мягкий и глубокий, то жесткий и отрывистый. Для одних он звучит теплотой, участием и поддержкой, для других -- как удар обуха, как выстрел на мельнице.
Его не обманешь -- он все видит, все знает. Он знает, у кого какая лошадь в волости, где она куплена, за сколько, у каких хозяев перебывала, кто кому родня, кто как живет и сколько сеет хлеба.
Виктор знает, что скрывают от него эти хитрые, бегающие глаза, на что они рассчитывают. У него шумит в голове от крика, жалоб; в глазах рябит от бумажек, лиц, бород; хочется встать, выйти, освежиться. Но Виктор не встанет, пока не отпустит всех. Он знает, что эти бабы, эти мужики пришли к нему издалека. Его бы замучила совесть, бы он не отпустил их сейчас. Он не допустит, чтобы они потеряли лишний день понапрасну...
Виктор отпустил мужиков, очереди нет, а работы по горло. Он идет к одному столу -- к земельному, к другому -- продовольственному, к секретарю.