За окном теплая ночь, апрель. Капли стучат о крыши, звякают по желобу, на дороге чернеют высокие березы. Теплый ветер обшаривает дом, скрипит заржавленной флюгаркой. На скотном дворе пропел петух, коптилка на столе замигала и погасла.
Марья встает с кровати, тихонько подходит к Виктору на цыпочках, кладет руки к нему на плечи.
-- Ежели не ляжешь, старый, не отпущу завтра в комитет, так и знай!-- говорит она. -- У меня нее сердце изныло -- не ешь, не пьешь. Ежели так будешь, я знаю, что сделать!
-- А что?
-- Я приду в комитет и выведу тебя за бороду,-- вот что я с тобой сделаю,-- отвечает она и толкает его к кровати.
-- Какая ты грозная! Приди, попробуй, я посажу тебя в холодную! С начальством, сама знаешь,-- не шути!-- говорит Виктор, подходя к кровати.
-- Начальство -- это бабы! Попробуй кто нас не уважить, мы сейчас за волосья! Так натреплем, только держись! Нет такого начальника, который бы от нас не плакал!
Виктор улыбнулся. Его вновь утешила жена. Она всегда его утешала, когда ему было тяжело. Она кладет ему голову на грудь, почти старуха, ей пятьдесят лет, и шепчет ему с бесконечной нежностью:
-- Седенький ты мой, хорошенький, спи!
Он гладит ее встрепанные волосы шершавой тяжелой рукой, и ему совестно, что он давеча обидел ее, огорчил из-за какой-то ссоры с бабами.