Мужики и бабы рады всякому забавному случаю. Тяжело живется в разоренной войной, обнищавшей деревне... Когда смех утих, Антон предложил:
-- Надо сходить туда, послушать...
И мужики пошли. Со всех сторон, по всем дорогам шел к усадьбе народ. Шуршали на морозе полушубки, трепались по ветру шинели, шагали сапоги и валенки, качались над сугробами башлыки и шапки. Пустой, гулкий барский дом наполнился сморканием, громким говором и шумом. Пришло с полсотни человек, многие -- из любопытства. Некоторые держат себя, как заговорщики и, важно кивая головами, говорят о политике, притворяясь, что много в ней смыслят и в разговоре поминают Керенского, Ленина, Милюкова.
Оглядывая барские хоромы, бродят по дому, щупают вещи, отряхивают с одежды и валенок снег на ковры, подпрыгивают, садясь на кожаную мебель:
-- Не худо жилось господам!
-- Нам так не живать, хоть поставь у власти! самого господа бога.
-- Наше дело пахать, да шантрапу кормить.
-- Намедни в газетах насчет замирения писали,-- слышится в комнатах.
Под собрание заняли большой зал. Почти вплотную придвинулись к столу. Стол огромный, с зеленым сукном, с бортами -- неудобный стол, господа по нему шары гоняли. За столом и на столе, свесив ноги, сидят мужики в шинелях, полушубках. У одного пустой рукав, у другого деревянная нога -- инвалиды с фронта. Деревянная нога -- отчаянный большевик Швалев, молодой мужик темноглазый, ржаное лицо без подбородка, бритый. Виктор вошел в зал и остановился смущенный в дверях, ожидая насмешек. Но над ним не смеялись. На собраниях он ведет себя сурово и с достоинством. Со стороны поглядеть -- мужик-железо, голубые на выкате глаза его смотрят решительно, язык немилостивый. Попробуй, задень его на собрании!
-- Здравствуйте, товарищи,-- сказал он, и густой его бас прокатился по залу. С шумным одобрением встретили его у стола, пожимали руку, освободили ему место. Подходили к нему и вспоминали, как он потрепал мельников.