-- Что ты, как сорока Якова, затвердил: прости да прости, скоро ль прощенью конец будет? Как так у тебя холопы не все? -- грозно спрашивал Всеволожский.
-- Ты, господин, изволил утром давеча оставить трёх кабальных.
-- Ну? Дальше-то что? -- не без тревоги спросил боярин.
-- Пропали они немало времени...
-- Дальше-то, дальше молви!
-- Пришли это они в людскую да и похваляются, что ты взмиловался над ними, отпустил их на волю, земли обещал; вот они и пошли, сказывают, к Ладоге.
По мере того как говорил тиун, боярина одолевала всё более тревога. Когда же тот кончил, Всеволожский совершенно успокоился; он понял, что холопы не проболтались, но ему невозможно было сознаться в том, что он сам отпустил их.
-- Так они так и ушли? -- с напускною суровостью спрашивал боярин.
-- Ушли, милостивец!
-- На что же ты-то у меня поставлен? А? -- загремел во гневе Всеволожский. -- Так-то у тебя всякий холоп придёт да скажет, что с моего соизволения он уходит, а ты и отпустишь? Какой же ты опосля этого тиун? На кой ты мне прах опосля этого нужен? Ведь тебя удавить мало!