Когда пропѣли первые пѣтухи, Омерага проснулся, вытянулся и зѣвнулъ. Зѣвнулъ еще разъ и вышелъ на дворъ умыться. Маленькій, сухой, худощавый, съ большимъ, чернымъ, какъ тараканъ, родимымъ пятномъ подъ правымъ глазомъ и рѣдкой, похожей на мохъ, бородой, выглядѣлъ онъ, какъ какой-то духъ. Выйдя на дворъ, онъ внимательно посмотрѣлъ вокругъ себя на небо. Было вёдро. И онъ вдохнулъ въ себя чистый воздухъ.
-- Путь будетъ, слава Богу, хорошій,-- произнесъ тихо. Сегодня онъ приготовляется въ путь, но не куда-нибудь поблизости на своей тощей лошади и въ сопровожденіи черной собаки, а въ дальній, громаднѣйшій путь. Сегодня онъ покинетъ землю, въ которой родился, и отправится въ далекую Турцію, куда выселилось столько его друзей и пріятелей. Надоѣло ему въ отчизнѣ. Надоѣло ему смотрѣть своими очами, какъ неправовѣрный важничаетъ передъ нимъ и господствуетъ надъ нимъ. Пока еще утѣшалъ себя надеждами, что вернется "старая счастливая пора", и терпѣлъ кое-какъ; но въ концѣ концовъ терпѣніе измѣнило ему. Никто его теперь не считаетъ за агу, не слушается его и не уважаетъ, но обращаются съ нимъ, какъ съ простымъ крестьяниномъ. За нѣсколько дней передъ этимъ судился онъ со своимъ кметомъ {Старо-славянское слово кметъ сербами приспособлено для обозначенія наемнаго работника.} за то, что тотъ не заплатилъ ему третью часть дохода, и кметъ его побѣдилъ. Косой судья, съ козлиной бородой и голосомъ, присудилъ, что онъ не имѣетъ права на землю... Это его разсердило... Поблѣднѣлъ, затѣмъ покраснѣлъ, выпалилъ судьѣ два-три гордыхъ слова и сказалъ, что будетъ переселяться. Послѣ того дня продалъ домъ и все свое имущество. Продалъ за безцѣнокъ. Пошелъ къ старому своему знакомому, богатому помѣщику Николаю, и покончилъ съ трехъ словъ. На другой день давали ему вдвое больше, только бы согласился. Онъ будто и не слышитъ. "Что мои уста однажды скажутъ, того назадъ не возьмутъ", отвѣчалъ всѣмъ. Затѣмъ всѣ свои сухіе фрукты роздалъ сосѣдскимъ дѣтямъ, а ненужныя вещи подарилъ сосѣдямъ.
-- Не нужно мнѣ, сказалъ, ничего. Тамъ у меня будетъ все... Все мнѣ дадутъ... Тамъ люди моей вѣры. Тамъ все лучше.
Сегодня онъ отправится въ тѣ лучшіе края, гдѣ, какъ говорятъ, течетъ медъ и молоко, а жареные голуби падаютъ съ неба.
Омерага умылся, вытеръ лицо тонкимъ полотенцемъ и пошелъ помолиться... Молился дольше, чѣмъ обыкновенно... Зналъ, что ему предстоитъ отправиться за море, и молилъ Бога, чтобы даровалъ ему счастливое путешествіе. Послѣ молитвы одѣлся, приготовилъ кофе и сталъ пить. Но кофе былъ какъ-то безвкусенъ, что бываетъ только у больныхъ людей. Нѣсколько дней тому назадъ онъ былъ веселымъ, съ каждымъ шутилъ, а сегодня утромъ какая-то скука его одолѣла. Какъ будто ему не хватаетъ чего-то, или что-то болитъ, но самъ не знаетъ, чего не хватаетъ, и гдѣ болитъ. Скука его охватывала тѣмъ сильнѣе, чѣмъ больше онъ смотрѣлъ на эти полныя паутинъ комнатныя стѣны, голыя, безъ мебели. Жаль ему ихъ. Среди нихъ, у той самой стѣны, родился и выросъ. Вотъ уголъ, гдѣ лежала его мать, вотъ другой, гдѣ умеръ его отецъ. Въ эту же комнату привелъ онъ и свою Мейру и самые лучшіе дни и вечера провелъ съ нею. Нѣтъ такого мѣста, гдѣ они не сидѣли обнявшись, цѣлуясь, лаская другъ друга. Въ концѣ концовъ тутъ родился и его Хасанъ, единственный... Омерагу охватили воспоминанія, и начало его что-то щекотать въ горлѣ. Глаза у него наполнились слезами, и заплакалъ бы, если-бы не его черствое сердце, и если-бы это не былъ первый шагъ со времени дѣтства. Сердито поднялъ голову, какъ будто хотѣлъ этимъ отогнать свои мысли.
Позвалъ жену и сына, которые еще спали.
Они проснулись.
-- Вставайте и приготовляйтесь!-- сказалъ Омерага какъ-то съ достоинствомъ.-- Знаете, куда должны...
Больше къ нимъ не обращался. Взялъ какую-то книгу въ руки и пошелъ прямо въ садъ; а изъ сада направился къ новому кладбищу. Почти на краю кладбища лежали двѣ могилы, съ покосившимися памятниками, поросшими мохомъ. Омерага сложилъ обѣ руки на груди, какъ дѣлаютъ, когда приступаютъ къ какой бы то ни было святынѣ, и набожно опустился на колѣни надъ самыми могилами. Открылъ книгу и, снова покачивая головой, началъ читать какія-то арабскія молитвы; читалъ долго и какъ бы въ изступленіи, ибо черное лицо его покрылось румянцемъ, а борода сильно тряслась.
Кончивъ чтеніе, онъ ничкомъ упалъ къ могиламъ и сталъ ихъ цѣловать. Поцѣловалъ ихъ нѣсколько разъ, затѣмъ поднялся и хотѣлъ идти; но что-то его остановило.