Медлилъ уходить и смотрѣлъ на траву на могилахъ, которую онъ немного раньше, стоя на колѣняхъ, примялъ. Казалось ему, что еще долго могъ глядѣть на ту траву, какъ будто она нѣсколько иная, чѣмъ въ другихъ мѣстахъ. Омерага увидѣлъ чудную гвоздику посреди матерниной могилы, опять набожно приступилъ, сорвалъ и поцѣловалъ ее. Вложилъ въ книгу.
Пошелъ.
Точно такъ, какъ шелъ раньше, почти ползкомъ, вернулся въ садъ. Осмотрѣлъ его. Тутъ грядки, переполненныя растеніями, которыя онъ самъ окапывалъ; здѣсь фруктовыя деревья, которыя онъ самъ садилъ; тамъ пчельникъ, который онъ самъ взрастилъ.
Онъ скрестилъ руки и задумчиво переводилъ взглядъ отъ дерева къ дереву. Разсматривалъ какъ бы для того, чтобы считать гнѣзда, которыхъ была тьма-тьмущая! Каждое дерево казалось ему теперь дороже, роднѣе, милѣе... И плѣшивая слива, которую онъ хотѣлъ срубить, и она хороша!.. Вотъ, покрылась листвой, дала плоды, и всѣ вѣтки сгибаются подъ ихъ тяжестью.
На лицо Омераги упало нѣсколько капель росы, которыя стряхнули съ крыльевъ пробужденныя птицы. Онъ посмотрѣлъ и замѣтилъ нѣсколькихъ щегловъ. Это птицы, которыя чудно поютъ! "Кто знаетъ, есть ли тамъ такія!" -- подумалъ и не хотѣлъ стирать росу, предоставивъ ей самой высохнуть на лицѣ.
Начинало свѣтать.
Въ саду еще оставалась какая-то прозрачная темнота, но верхушки деревьевъ стали бѣлѣть и заблистали, какъ посеребренныя. Омерага повернулся въ другую сторону и посмотрѣлъ на эти мрачныя стѣны, эти крутыя скалы, громоздящіяся одна на другую, какъ будто угрожающія въ одинъ день все смести въ кучу подъ собой. А онъ столько разъ карабкался по нимъ, состязался въ прыганьи съ козами, искалъ орлиныя гнѣзда.
Наконецъ, ему какъ-то надоѣло это разсматриваніе. Повернулъ голову и быстрыми шагами пошелъ домой. На дворѣ встрѣтилъ заплаканную жену. Къ ней прижался маленькій Хасанъ, схватился за юбку, весь въ слезахъ.
-- Что слюните!-- сурово напустился на нихъ Омерага, сжимая брови.
-- Ничего,-- отвѣтила шопотомъ жена.