Юруля въ высшей степени владѣетъ "искусствомъ жизни"... Но это отвлеченное сужденіе слишкомъ блѣдно, оно удовлетворило бы только нѣмца. Романская культура подскажетъ намъ болѣе яркое слово: Юруля -- виртуозъ жизни. Конечно, прекрасному слову "виртуозъ", которое такъ старательно затаскиваетъ и обезцвѣчиваетъ толпа, необходимо вернуть его начальную силу. Но романскій языкъ далъ намъ чудесное подобіе, а русскую суть дастъ только русское слово.

Спорится, ладится жизнь въ рукахъ Юрули! Вспомните, образно, жизненно вспомните русскаго рабочаго, плотника какого нибудь, у котораго спорится дѣло.

Впрочемъ, пусть на мгновеніе поможетъ и романская аналогія: француженка, чьи изощренные пальцы мнутъ ленту для банта, перебираютъ цвѣты для букета... Ясно станетъ всякому (ну, конечно, не нѣмцу), что есть какая то чисто тѣлесная геніальность, творческая осмысленность безсознательныхъ усилій... Нѣчто подобное есть у всякаго настоящаго ваятеля, но намъ сейчасъ важнѣе другой переходъ въ область духовной жизни (гдѣ-то въ сторонкѣ припоминается Платонъ Каратаевъ). А лучше всего прямо вопрошать нашъ великій языкъ: онъ отвѣтитъ намъ волшебнымъ корнемъ "лад-", который отъ предзорнаго свѣта славянской старины -- ой ладо диди ладо, ой ладо лель люли!-- приведетъ насъ къ русскому лику жизненной гармоніи, къ вѣщему глаголу ладить и его производнымъ сладить, поладить, наладить. Что слаще, что краше, что глубже того міропониманія,-- нашего, родного, русскаго,-- которое вложено въ волшебный корень, лад-?

Право,-- вспомнишь, какъ много "интеллигентщины" въ Юрулѣ, Чортовой Куклѣ, и жалко станетъ дѣлать его причастнымъ къ такому свѣту... Неладно какъ-то. Пусть лучше будетъ, виртуозомъ", по иностранному. Житейская виртуозность Юрули доходитъ до высшей степени, которая состоитъ въ томъ, что ему совершенно удаются даже крайне небрежно выполненные замыслы. Напримѣръ, свиданіе, которое онъ устраиваетъ революціонерамъ Михаилу и Наташѣ, образцово неосторожное, такъ какъ все было, даже безъ объясненій, поручено дѣвчонкѣ Литтѣ. Юрулино мастерство можетъ показаться какой то чисто механической сноровкой, инстинктомъ. Но немного вдумчивости показываетъ, сколько въ него вложено духовныхъ силъ. Самородность этихъ силъ подчеркивается (скажемъ, нѣсколько преувеличенной) молодостью Юрули -- ему 20 лѣтъ.

Прежде всего Юруля въ рѣдкой мѣрѣ надѣленъ одной изъ лучшихъ способностей духа -- нравственной прозорливостью, способностью понять, разгадать, увидѣть, учуять человѣка, чужую душу. Это именно прозорливость, а не проницательность практическаго дѣятеля, какая нужна въ политикѣ. Напримѣръ, прежнихъ товарищей по революціи онъ давно не видѣлъ, сталъ имъ чужой, но, двѣ минуты послѣ встрѣчи съ Наташей, онъ, припомнивъ ее и ея брата, уже представилъ себѣ съ ясностью, какіе они должны быть теперь, если учесть все съ тѣхъ поръ" (глава I). И тутъ же онъ удивительно мѣтко опредѣляетъ обоихъ. Во второй главѣ онъ также хорошо понимаетъ своего двоюроднаго брата Левковича и жену его Муру, и такъ далѣе, всѣхъ. Какъ легко ему это дается, видно изъ того, что способность свою онъ тратить не только на глубокаго, сильнаго Михаила (глаза пятая), но тутъ же сейчасъ и на ничтожнаго юношу Стасика, совсѣмъ растерявшагося въ своемъ полупрофессіональномъ позорѣ (глава шестая).

Конечно, Юруля крайній эгоистъ. Но вѣдь бываетъ же такой очаровательный "солнечный" эгоизмъ. Задолго накопленная отъ многихъ жгучихъ обидъ людскихъ горечь безсильна противъ такого улыбчиваго себялюбія... Да и посчитать по всей книгѣ, такъ окажется, что Юруля никогда не отказываетъ кому бы то ни было въ услугѣ (кромѣ одного пустяшнаго случая въ первой главѣ, который... технически нуженъ автору для "экспозиціи* характера...). А далѣе выходитъ, что все хорошее, что только ни происходитъ за все время романа,-- все исходитъ отъ сознательной дѣятельности Юрули. Онъ мастерски возстановляетъ (хотя бы и совсѣмъ искусственно) семейное "счастіе" Левковича, котораго онъ и всегда "оберегалъ... съ заботливой и снисходительной нѣжностью". Онъ вводитъ въ жизнь Литты Михаила, чѣмъ создаетъ весь будущій смыслъ ея,-- а можетъ быть, и его жизни. Онъ спасаетъ отъ самоубійства своего же будущаго убійцу, Кнорра. Да и гибнетъ онъ, оказывая почти безкорыстную услугу своимъ прежнимъ товарищамъ.

И все это освѣщено у него красивымъ чувствомъ. "Бѣдная, бѣдная", сказалъ онъ Наташѣ и, съ нѣжной жалостью глядѣлъ на нее. Кнорра онъ сначала отталкиваетъ съ безжалостностью "солнечнаго" эгоизма, а потомъ находитъ для него самыя "настоящія" слова... "ласково обнялъ... посадилъ"... и спасъ, (гл. XVI). Во многихъ мѣстахъ романа въ дѣятельности Юрули чувствуется подлинное "творчество жизни" хотя бы (конечно!) и въ самомъ житейскомъ смыслѣ. Тутъ же чувствуется и мастерство Зинаиды Гиппіусъ,-- мѣстами поистинѣ прекрасное мастерство.

Разумѣется, на всѣ дѣла свои Юруля смотритъ исключительно какъ на забаву,-- "солнечный" онъ человѣкъ. Послѣдняя, стоившая ему жизни, услуга товарищамъ представляется ему "стильнымъ" приключеніемъ. Но все же недаромъ веселіе его имѣетъ такую обаятельность для людей, не совсѣмъ заурядныхъ; недаромъ веселіе его такъ внутренно красиво; "изумительная улыбка: сіяющая и умная"... "отъ его улыбки въ комнатѣ дѣлалось уютнѣе"...-- вѣдь это нравственныя цѣнности. "Солнечность" его, конечно, лучше всего сказывается въ его отношеніи къ женщинамъ. Очень вѣрно показано, напримѣръ, его, заочное, къ концу романа являющееся, увлеченіе прежде ему безразличной Наташей. Эта черта, очень непріятная для всѣхъ, для кого Юруля -- "противный бабникъ" -- въ сущности, проявленіе глубоко-жизнерадостной молодости.

Зинаида Гиппіусъ вообще очень тщательно выводитъ достоинства Юрули. Такъ, напримѣръ, его вполнѣ понятную терпимость къ Стасику она рѣшительно уравновѣшиваетъ свидѣтельствомъ о совершенной "нормальности" Юрули: онъ немедленно отворачивается отъ занимавшей его Мурочки, какъ только узнаетъ о мерзостяхъ, бывшихъ между Мурочкой, тогда еще дѣвушкой, и гувернанткой ея Леонтинкой; а это -- свобода отъ часто почти непреодолимаго любопытства, весьма почтенная въ человѣкѣ, который въ "самый разгаръ" участвовалъ въ петербургскихъ симпосіонахъ.

III