Что касается архитектоники повѣствованія и техники изложенія... Зинаида Гиппіусъ -- особенно, конечно, какъ стихотворецъ,-- давно завоевала завидное право неприкосновенности по отношенію къ всеобщимъ мѣриламъ. Чьи стихи остались бы прекрасны подъ подобными упреками въ безобразности, безкрасочности и т. д.?-- И "Чортова Кукла" остается своенравна даже передъ судомъ тѣхъ, кто никогда не упускаетъ изъ виду такихъ образцовъ непогрѣшимаго повѣствованія, какъ Брюсовскій "Дневникъ Женщины".
Есть ли въ, чортовой Куклѣ гипертрофія развязки? Созвучны ли всему повѣствованію обѣ послѣднія главы? Да, пожалуй созвучны, какъ смерть созвучна жизни. Первая изъ этихъ двухъ послѣднихъ главъ говоритъ о гибели Юрули. Ритмъ ея иной, чѣмъ ритмъ всѣхъ предыдущихъ главъ. Какой то новый чуткій символизмъ воспріятія. (Кто, кромѣ Зинаиды Гиппіусъ, могъ бы передъ трупомъ Юрули поставить этотъ глубоко-странный вопросъ, такой нелѣпый и въ то же время жутко-убѣдительный: "Что это? Непоправимое? Или только незабвенное?" -- Художественному чутью исключительной женщины -- что логика?).
Мнѣ кажется, что перенесеніе Юрулиной гибели въ какую то иную плоскость ощущенія художественно оправдано -- это право Смерти. Здѣсь достигнуто уваженіе передъ могилой. Только крайняя пошлость можетъ сказать: и подѣломъ чортовой куклѣ! Стыдно тому, кто при вѣсти о гибели Юрули не почувствуетъ хоть въ наименьшей степени нѣчто отъ миѳологической скорби о Бальдурѣ, солнечномъ богѣ.
Больше колебанія встрѣчаетъ послѣдняя, XXXIII глаза. Она какъ будто бы взята изъ совсѣмъ другой повѣсти. Зачѣмъ силою раздавленной женской любви дѣлать трагически-священной судьбу Юрули? Зачѣмъ Чортовой Куклѣ этотъ ребенокъ, эта святая печаль неудачнаго созиданія? Вѣдь это уже не безплодная любовь Хеси,-- не любовь мертвой къ мертвому. Если же принять трагическое освященіе Юрули любовью женщинъ, то вся повѣсть вдругъ получаетъ,-- какъ будто бы,-- другую оцѣнку. Начинаетъ мерещиться, что и любовь Хеси можно было въ тѣхъ же цѣляхъ выявить до какихъ то новыхъ большихъ размѣровъ; быть можетъ, въ тоскливыхъ сумеркахъ Наташи по отношенію къ Юрулѣ найти какія то новыя глубины; и еще много, много такого, что видитъ лишь глазъ художника. Въ такомъ случаѣ "Чортова Кукла" дѣйствительно оказывается, "ненаписаннымъ романомъ", какъ объявилъ, совсѣмъ въ другомъ порядкѣ мысли и не безъ оттѣнка снобизма, К. И. Чуковскій. Или можетъ быть то, что я здѣсь говорю -- несправедливо, и благодарить должно Зинаиду Гиппіусъ за то, что она съ прозрѣніемъ высокой женской души сумѣла даже на мертвенныхъ путяхъ діавола сорвать печальные цвѣты вѣчной жизни?
Во всякомъ случаѣ сама по себѣ эта XXXIII глаза прекрасна. Она заставляетъ тепло и хорошо подумать о женщинѣ, ее создавшей.
IX
Въ заключеніе, два слова о "метафизикѣ" Чортовой Куклы.
Въ предисловіи къ отдѣльному изданію романа есть слѣдующее "аутентическое толкованіе": въ Юрулѣ обнажены вѣчные глубокіе корни реакціи...
Такъ какъ у насъ мало распространено умѣніе пройти черезъ открытую дверь, то многіе усумнились, забывъ, что въ мышленіи З. Гиппіусъ, Антона Крайняго и Д. С. Мережковскаго значитъ "революція". Интеллигентскія платформы; altcrum eis non datur...
Гораздо любопытнѣе вопросъ о метафизическомъ отрицаніи самаго понятія реакціи, какъ невозможнаго взаимоотношенія извѣчно сосуществующихъ полярныхъ началъ,-- ну, хотя бы тамъ трансцендентно тождественныхъ... Но это уже не беллетристика. {Впрочемъ, въ переводѣ на эмпирическій языкъ это значитъ хотя бы вотъ что: эсъ-деки - реакція противъ всякаго искусства, ну а гг. прогрессивные интеллигенты - чистѣйшая реакція противъ вообще какой бы то ни было красоты и истины...}