Какъ надлежитъ оцѣнивать повременную словесность -- "толстые журналы"?
Если подойти къ этому вопросу съ тѣмъ пріемомъ удивленія передъ привычными обыденностями, какой примѣнилъ Монтескье въ своихъ "Lettres Persanes", -- методъ "недоумѣнной критики" -- то окажется въ вопросѣ этомъ достаточно пищи для недоумѣнія. Много лѣтъ прошло съ тѣхъ поръ, какъ Ал. Дюма-отецъ, Жюль Жаленъ, Э. Сю, Т. Готье и другіе создали и "усовершенствовали" фельетонъ, тотъ видъ словеснаго творчества, который окончательно показалъ возможность повременныхъ цѣнностей въ литературѣ. Мы такъ привыкли къ фельетону, что не соединяемъ съ нимъ никакого удивленія, не сознаемъ глубокой "странности" фельетона, какъ новаго явленія въ исторіи культуры, не сознаемъ громаднаго сдвига въ словесныхъ вкусахъ, который вызвало его появленіе. Не сознавали этого сдвига и наши дѣды, читая первые фельетоны. Они съ безсознательнымъ упоеніемъ предавались ускореннымъ темпамъ новой жизни, они -- несчастные! -- ребячливо радовались новому праву, болѣе милому, чѣмъ всѣ новыя "права человѣка" -- праву сегодня не помнить того, что читалъ, что чувствовалъ и думалъ вчера. Но радость ихъ становится для насъ тоскою, а внуки наши съ отчаяніемъ будутъ звать обратно Mnêmê, великую Музу -- Память, сладчайшую изъ божественныхъ печалей...
Конечно, объективно всѣ книги -- цѣнности на время опредѣленное и даже краткое, всѣ, не исключая Псалтири или Дантовой поэмы. Но прежніе писатели этого не сознавали, по крайней мѣрѣ -- профессіонально. Разница чисто субъективная: прежде писали, или воображали что пишутъ, "для вѣчности", теперь знаютъ, что пишутъ на время, пока "свѣжа" газета. Страхъ беретъ при мысли, что мы съ легкимъ сердцемъ, преднамѣренно кладемъ въ основу нашей духовной жизни -- злободневность! Торжество фельетонной эстетики и параллельная ему выработка нынѣшняго тина журналовъ (журналами XVII, XVIII и начала XIX вѣковъ, я полагаю, можно пренебречь) принесли совершенно новые критеріи для оцѣнки словеснаго творчества. Въ грубой практической схемѣ, эта разница свелась къ возможности такого литературнаго матеріала, издавать который, собственно, не стоило-бы, но въ журналѣ помѣстить можно, потому что журналъ -- цѣнность текущаго года, а черезъ нѣсколько мѣсяцевъ содержаніе его становится безразлично. Кто изъ редакторовъ не становился на эту точку зрѣнія? Но если такъ, то редакторы "толстыхъ журналовъ" -- невольные разрушители культуры: вѣдь истинная культура не можетъ быть ничѣмъ инымъ, какъ совокупностью наивысшихъ возможныхъ для данной эпохи цѣнностей, съ полнымъ устраненіемъ всего менѣе цѣннаго. Пусть дѣти наши разрѣшатъ вопросъ, который мы уже можемъ поставить къ неоцѣнимымъ заслугамъ человѣка, впервые придавшаго "толстому журналу" символическое значеніе истиннаго "знаменія вѣка", Франсуа Бюло, отца "Revue des deux Mondes".
Въ свое время Клодъ Фролло, хотя бы въ воображеніи Виктора Гюго, могъ назвать книгу врагомъ и разрушителемъ истинной культуры; онъ говорилъ во имя преданія, но имя устойчивости, длительности культурныхъ цѣнностей. Ce ci tuera cela! Не настало ли время сказать тоже самое о журналѣ? Для насъ книга, такая, какою она была въ XVI--XVII вѣкахъ, представляется тѣмъ же самымъ, чѣмъ Соборъ Парижской Богоматери былъ для эпохи Клода Фролло, для конца XV вѣка: устоемъ, символомъ застраховапности культурныхъ пріобрѣтеніи, величественною недвижностью среда текучести новыхъ формъ, потокъ которыхъ грозить все снести. Журналъ, газета и есть разрушительная текучесть. Ceci tuera cela, журналъ убьеть книгу, мгновенное, мимолетное еще разъ будетъ гибелью для вѣчнаго...
Непріятный вопросъ о двойственности критерія, примѣняемаго къ книгѣ съ одной стороны, къ повременной словесности -- съ другой, разрѣшается, на первый взглядъ, "самою жизнью". Значительная часть содержанія толстыхъ журналовъ вскорѣ становится матеріаломъ для отдѣльнаго изданія, для книги. Происходитъ нѣчто вродѣ естественнаго подбора -- качественная дифференціація, раздѣленіе на словесность одесную и словесность ошую. Считается доказаннымъ, что хорошій разсказъ долженъ быть сначала помѣщенъ въ журналѣ, потомъ въ отдѣльномъ изданіи, наконецъ -- въ полномъ собраніи. Появляются даже молодые писатели, которые съ самой первой "пробы пера" начинаютъ сознавать свою писательскую дѣятельность именно какъ "Полное Собраніе Сочиненій". Весь этотъ порядокъ использованія своихъ вдохновеній опять таки кажется намъ весьма естественнымъ, и только примѣнивъ къ нему, по примѣру Монтескье, methodos "удивленія передъ привычными явленіями", можно убѣдиться въ его зловредной странности.
Во-первыхъ, читатель вводится во искушеніе о томъ или иномъ произведеній литературы сказать: "этотъ разсказъ хорошъ былъ для журнала, но отдѣльнымъ изданіемъ давать его нельзя". Какая пагубная ересь! Какъ будто у Красоты есть два этажа, жилой и подвальный, два свѣта,-- предметы, красивые въ сіяніи Солнца, и другіе предметы, красивые въ "сіяніи" керосиновой лампы! Когда же сдѣлаемъ мы Солнце единственнымъ своимъ судьей?
Во-вторыхъ, такой порядокъ угрожаетъ извращеніемъ писательскаго самоощущенія,тѣмъ, что на жаргонѣ интеллигентскихъ словесныхъ клише можно назвать деморализаціей литературной среды. Вмѣсто прежней необходимости писать всегда какъ можно лучше, является возможность сказать себѣ: "напишу какъ придется; выйдетъ хорошо, пошло въ "Русскую Мысль", похуже -- напечатаю въ "Новой Жизни", совсѣмъ плохо -- всегда найдется какой нибудь "Вѣстникъ Общедоступной Красоты для Всей Улицы"... -- Бѣдные дѣтеныши современныхъ Музъ, зачатые безъ восторга, рожденные безъ мукъ, снесенные на ближайшій рынокъ, проданные на первый спросъ!..
Одно лишь остается утѣшеніе: иногда отъ этой грустной дольной суеты поднимать свой взоръ къ тѣмъ горнымъ высотамъ, гдѣ обитаютъ подлинные князья культуры -- тѣ, которыхъ не много...
Но даже, если съ извѣстной "трансцендентной" точки зрѣнія почти всякій "Толстый журналъ" -- зло, нельзя не согласиться, что для торжествующей дѣйствительности нѣкоторые журналы хороши и даже очень хороши. Такова -- "Русская Мысль".
Дать обобщающую оцѣнку всей изящной словесности "Русской Мысли", очевидно, невозможно. Это было бы равносильно критическому разбору всей современной русской литературы. Въ самомъ дѣлѣ, если "Русская Мысль" лучшій изъ литературныхъ русскихъ журналовъ настоящаго мгновенія, -- а этого въ "Аполлонѣ" доказывать не приходится,-- то произведенія, въ ней печатаемыя, принадлежатъ къ очень широкому и значительному теченію, все же оставаясь лишь единичными и частичными его всплесками.