Впрочемъ, въ "Аполлонѣ" было уже говорено о "Русской Мысли" за текущій годъ ("Лѣтопись", No 6), и я лишь продолжаю.
"Оторванный", повѣсть А. В. Тырковой.
Въ самомъ началѣ -- пріемъ въ "салонѣ" блестящей актрисы, жены еще болѣе блестящаго актера, отъ лица котораго ведется разсказъ. Отчего изображеніе "салоновъ" въ русской литературѣ такъ часто -- на русской сценѣ почти всегда -- отдаетъ фальсификаціей? Пли отъ временъ петровскихъ ассамблеи слишкомъ молода еще наша общественность и не успѣли мы выработать технику воспроизведенія салонной жизни, подобную французской и англійской? Не принимая въ разсчетъ именно въ этомъ отношеніи отъ насъ уже далекаго Пушкина, должно признать, что въ большомъ масштабѣ безупреченъ почти одинъ лишь Левъ Толстой. Но вѣдь Толстой -- безпримѣрный во всемірной литературѣ писатель, который съ точки зрѣнія современнаго романа (конечно, не съ точки зрѣнія другихъ видовъ литературы) могъ съ равнымъ и наивысшимъ мастерствомъ изобразить абсолютно все, что угодно. Тургеневъ, человѣкъ понимавшій толкъ въ хорошемъ обществѣ, именно здѣсь не оставался безпристрастнымъ и склонялся къ шаржу, такъ отчасти въ "Нови" и особенно въ "Дымѣ". Ну, а остальные... До какихъ невѣроятныхъ предѣловъ можетъ еще дойти у насъ фальсификація салонной жизни -- доказываетъ домъ Тодрабе-Грабеновъ въ "Серебряномъ Голубѣ" Андрея Бѣлаго,-- не тѣмъ бы хотѣлъ я помянуть эту замѣчательную книгу "салонъ" блестящей актрисы съ шаблонной княгиней-проституткой, съ какими то геніальными журналистами и т. н.-- фальсификація. Но дѣло въ томъ, что въ повѣсти этой все сплошь фальсификація, и -- я надѣюсь за г-жу Тыркову -- фальсификація всецѣло преднамѣренная. Главное лицо и разсказчикъ -- блестящій актеръ на героическія роли. Я лично не знаю, какъ воспринимаютъ жизнь знаменитые актеры, но вполнѣ признаю -- среднему читателю непремѣнно должно казаться, что знаменитый актеръ воспринимаетъ жизнь именно такъ: сплошная фальсификація. Всѣ люди у г-жи Тырковой совершенно особенные: у одной -- громадные загадочные глаза, у другого 80,000 десятинъ черноземной земли и боярскій затылокъ, у третьяго еще не-вѣсть что... Женщинъ герой встрѣчаетъ только экстраординарнѣйшихъ и всѣхъ дѣлаетъ своими любовницами, а онѣ потомъ иногда дѣлаютъ самоубійство... Вся повѣсть написана хорошимъ языкомъ, тоже не безъ полезной фальсификаціи: читается, кажется, съ интересомъ, но настоящей архитектоники, той соразмѣрности частей, которая дѣлаетъ повѣствованіе убѣдительнымъ -- нѣтъ. Основная, заглавная мысль, оторванность героя отъ подлинной жизни, не остается недоказанной, но и не увѣнчиваетъ зданія, какъ должно бы быть.
"Голова Медузы" А. А. Кондратьва. Миѳъ, разсказанный съ обычной автору стилизаціей... Вообще несомнѣнно, что у насъ писатели создаютъ литературу, дѣятели создаютъ эпоху, а не наоборотъ. I'. Кондратьевъ одно изъ рѣдкихъ пока (но вскорѣ, быть можетъ, частыхъ) исключеніи. Это именно писатель, созданный безличнымъ литературнымъ теченіемъ -- противоборствомъ быту. Онъ -- доказательство того, что въ наше время "стилизма" уже одинъ выборъ стильныхъ сюжетовъ самъ но себѣ можетъ составить заслугу. Г. Кондратьевъ вносить въ хоръ голосъ, который въ настоящее мгновеніе безспорно пріятенъ, и полезенъ, голосъ, говорящій о красивыхъ вымыслахъ.
"Птичье кладбище", сельскіе эскизы Пришвина.
Г. Пришвинъ посвященъ въ тайны своеобразнаго натуристическаго анимизма и обладаетъ даромъ зоркаго вниманія къ жизни природы. Главной чертой его отношенія къ природѣ является весьма любопытный монизмъ воспріятія, въ силу котораго люди у него подобны звѣрямъ (въ томъ смыслѣ, въ какомъ похожи на звѣрей кентавры, сатиры и фавны), а звѣри -- людямъ; святая Параскева смахиваетъ на нимфу лѣсного источника, что не мѣшаетъ ей свидѣтельствовать въ духѣ христіанской мистики о праведномъ отрокѣ Алексѣѣ. И отрокъ, и мистическая чета его, синяя дѣвушка Проня, даже по внѣшности описаны чертами любезныхъ автору медвѣдокъ-турлушекъ -- сближеніе смѣлое. Прекрасно удается Пришвину передача жизни природы, какъ синтезисъ анимистическихъ и антропоморфическихъ индивидуализацій. Въ слогѣ его есть нѣчто сложно-гомонное, какъ шумы лѣтняго лѣса, и общему содержанію его повѣстей хорошо соотвѣтствуетъ ритмъ или, вѣрнѣе, преднамѣренная поспѣшная аритмичность изложенія. Воспріятіе жизни у него явно воспитано на наблюденіи природы.
Въ городѣ отдѣльныя личности всплываютъ на поверхности толпы съ такой неопредѣленностью индивидуальнаго выступленія, что наблюдатель долженъ выслѣдить эту личность, связать впечатлѣнія въ длительную, логическую цѣпь. Отсюда,-- спокойные ритмы и логичность "городской" литературы. Со всѣмъ обратное -- въ природѣ: птицы, звѣри, выныриваютъ изъ чащъ съ такой четкостью и законченностью личнаго появленія, что "выслѣживать" ихъ въ указанномъ выше смыслѣ нѣтъ надобности: мгновенное впечатлѣніе достаточно ярко, да и общій родовой смыслъ каждаго явленія понятенъ человѣку, влюбчиво знающему природу...
Общая схема или, точнѣе, общая "асхематичность" повѣствованія у Пришвина именно соотвѣтствуетъ темпамъ и ритмамъ лѣсной жизни. {Крайняго своеобразія можно достигнуть, если "деревенскій" методъ примѣнить къ воспроизведенію людей, какъ городского* матеріала. Не въ этомъ ли chassez-croisez одинъ изъ главныхъ секретовъ гр. Ал. Н. Толстого?}
Подходитъ ли Пришвинъ подъ заѣзженное понятіе "русскаго самородка", объ этомъ пусть судятъ тѣ, кто на это нюхъ имѣетъ. Одно чуется несомнѣнно: въ немъ выражается какое-то -- странно сказать -- до экзотизма подлинное теченіе русской жизни. Да, въ культурномъ сознаніи нашемъ такъ много западнаго, что, кажется, совсѣмъ не нужно нести на челѣ своемъ Каинову печать интеллигентской "оторванности" для того, чтобы какія то глубины русской жизни воспринимать съ остротой экзотическаго гурманства...
Но есть у Пришвина и недочеты, техническіе, и при томъ весьма значительные... Аритмичность, ускоренность, разорванность, художественная "лоскутность" изложенія сама въ себѣ несетъ опасность невыдержанности стиля, неравномѣрности достоинствъ. При большомъ своеобразіи слога, всякое частичное умаленіе своеобразія, всякая меньшая напряженность воспринимается очень острой притомъ съ почти неизбѣжнымъ "оптическимъ" обманомъ: менѣе своеобразное мѣсто сразу кажется какимъ то клише, манерой... Это часто наблюдается у Пришвина. Конечно, положеніе писателя, создающаго собственный стиль, гораздо труднѣе, чѣмъ положеніе того, кто беретъ уже готовое искусство... Но вѣдь нашелся же сразу нашъ несомнѣнный, прекрасный мастеръ "аритмичнаго" стиля (съ зачетомъ ему всѣхъ его тяжкихъ прегрѣшеніи!), графъ Алексѣй Н. Толстой, въ своемъ самородковомъ своеобразіи.