Затѣмъ у Пришвина (особенно -- не въ данномъ разсказѣ) бываютъ крупные архитектоническіе промахи. Напримѣръ" цѣлые отрывки" сами но себѣ очень любопытные, несоразмѣренные съ цѣлымъ, неизвѣстно зачѣмъ вставленные (хотя бы описаніе города Незвѣрска въ недавнемъ разсказѣ "Крутоярскій звѣрь", такое живое и бойкое,-- неужели г. Пришвинъ не могъ подождать съ этимъ описаніемъ, занеся его въ записную книжку, пока у него наладится большая повѣсть, дѣйствительно связанная съ внутреннимъ и внѣшнимъ обликомъ города Незвѣрска?). Г. Пришвинъ -- несомнѣнный художникъ, но, къ сожалѣнію для его читателей, внутреннія переживанія его среди Крутоярской природы болѣе законченно художественны, чѣмъ видимое ихъ выраженіе въ печати. Найдетъ ли онъ внутри себя силу созрѣть въ мастерствѣ?
"Чертыханецъ" Алексѣя Ремизова.
Повѣсть о гибели дома Берсеневыхъ, помѣщиковъ Крутовражскихъ. Долго накоплялось надъ родомъ ихъ проклятіе безбожной жизни. Чортъ овладѣлъ ихъ домомъ и гибель ихъ была ужасна; она страшитъ эмпирической видимостью своей, но еще больше страшитъ мистическимъ содержаніемъ. Гибель именно дома Берсеневыхъ, то есть -- и цѣпи людей, въ которыхъ послѣдовательно воплощался родовой духъ ихъ, и жилища. Старыя наслѣдственныя жилища -- тѣло родового духа.
Представленіе о судьбѣ дома, какъ сложной и длительной личности, давно знакомо поэтамъ. Геніальный образецъ его воспроизведенія -- "Паденіе дома Эшеровъ" Эдгара По. {Другой примѣръ у По -- разсказъ, "Меценгерштеннъ".} Эшеры -- и родъ, и жилище -- гибнутъ, раздавленные безмѣрнымъ ужасомъ, какъ и Берсеневы, только у Но этотъ ужасъ вполнѣ отвлеченный отъ жизни, притомъ по западно-европейски красивый", романтическій, а у Ремизова онъ русскій, безъ преднамѣренной красивости, реалистическій (если можно называть привидѣнія -- реалистикой). У По ужасъ этотъ и нравственной обосновки не имѣетъ (конечно, противоестественная, убійственная любовь послѣдняго Эшера -- не причина, а производное слѣдствіе тяготѣющаго надъ нимъ ужаса). Берсеневскій же ужасъ, какъ и слѣдуетъ ожидать по нынѣшнимъ русскимъ обстоятельствамъ, начинается отъ брызгъ крови, испещряющихъ стѣны подпала, гдѣ крѣпостныхъ наказывали.
У Ремизова есть представленіе о возмездіи, у По -- простое признаніе, что рокъ содержитъ въ себѣ ужасъ -- въ какой мѣрѣ, жутко и подумать. Э. По даетъ сказочную схему, потому у него зданіе, замокъ Эшеровъ, вещественно разрушается. У Ремизова усадьба остается невредимой, но участіе ея въ катастрофѣ ясно обозначено, на протяженіи разсказа, пріемами художественнаго анимизма. {Впрочемъ, синтетическій анимизмъ примѣненъ, главнымъ образомъ, въ началѣ разсказа; дальше Ремизовъ, невольно слѣдуя болѣе привычнымъ преданіямъ русской словесности, увлекается развитіемъ личной судьбы Версенева. Къ концу ощущеніе собирательной жизни, дома Берсеневыхъ ослабляется; въ этомъ, пожалуй, сказывается то, что громадное дарованіе Ремизова, несмотря на прекрасныя формальныя исканія, въ сути своей неискоренимо аморфно и не вмѣщаетъ архитектоническихъ потребностей...} "Крутоврагъ -- мѣсто нечистое". Чортъ владѣетъ имъ.-- Да и дѣти остаются у "послѣдняго" Берсенева, но чувствуется какъ то несомнѣнно, что они, для той Силы, которая раздавила родъ ихъ -- тѣни какія-то.
Выявленіе и сгущеніе ужаса, вплоть до конечной катастрофы, исполнено Ремизовымъ весьма поучительно.-- Ужасъ сосуществуетъ тамъ съ жизнью, и жизнь, по страшному и странному закону подобнаго сосуществованія,-- веселая жизнь; та самая веселая жизнь, которая въ искусствѣ разработана почему-то въ одной своей формѣ "Пира во время чумы" (неумирающая память великой чумы XIV вѣка). Въ Крутоврагѣ круглый годъ именины; каждый день спектакли, фейерверки, домъ полонъ гостей, а ночью изъ подвала доносятся стоны нѣкогда истязуемыхъ; у игорныхъ столовъ бродитъ давно умершій отецъ хозяина, изъ омута выѣзжаетъ призрачная тройка... Главная забава семьи "послѣдняго" Берсенева -- фейерверки, сжиганіе костровъ. Огненной забавѣ предаются съ неистовымъ увлеченіемъ и въ ней сходятся и смѣшиваются оба лика берсеневской жизни -- веселіе и ужасъ -- такъ, что жутко читать...
Но средоточіемъ ужаса, печатью власти діавола и неисходной гибели является "заглавное" свойство Берсенева, та поговорка его, которая сдѣлалась единственнымъ его словомъ: "чортъ". На всемъ протяженіи разсказа поминутно раздается страшное слово, и все старое проклятое зданіе всѣми закоулками своими вторить хозяину: "чортъ". Слово это овладѣло Берсеневымъ въ день смерти отца его; а смерть отца такова была, что при видѣ умирающаго родной сынъ схватился за саблю... Разсказъ построенъ такъ, что словомъ этимъ кончается и разрѣшается все, что въ жизни Берсенева прежде, давно, было человѣческаго. Любопытно оттѣняется его значеніе тѣмъ, что цѣлый рядъ другихъ лицъ въ разсказѣ тоже имѣютъ свои маніакальныя поговорки... Катастрофа Чертыханца весьма поучительна для формальной теоріи. Безсознательное самоубійство Берсенева непреодолимо ощущается, какъ нѣчто гораздо большее, чѣмъ единичная смерть,-- это именно, съ точки зрѣнія мистической правды, гибель рода, раздавленнаго грѣхами нѣсколькихъ поколѣній безбожнаго барства. Это -- молнія, разрѣшающая страшное напряженіе грѣха и проклятія. И вотъ мистически громадная смерть пріобрѣтаетъ видимость совершенно ничтожнаго событія. Конечно, тутъ не ошибка Ремизова, а сознательный пріемъ. Послѣдній еще подчеркивается тѣмъ, что въ выявленіи ужаса участвуютъ, во всемъ разсказѣ, сны разныхъ лицъ, внѣшнимъ образомъ почти безсодержательные.
Тѣмъ не менѣе, первое впечатлѣніе отъ подобнаго окончанія такое, какъ будто съ Исаакіевскаго собора сняли куполъ и замѣнили его соломенной крышей. Такой замѣнѣ можно, въ нѣкоторыхъ порядкахъ мысли, подыскать символическое оправданіе; но формально, архитектурно, это -- нелѣпость... Однако, тотчасъ же вспоминается уже не новая мысль о томъ, что наибольшій мистическій ужасъ содержится и во внѣшне подавляющихъ, колоссальныхъ явленіяхъ, и въ кажущихся мелочахъ жизни.
Грустно подумать, что есть люди, для которыхъ "чертыханецъ" Ремизова -- праздная сказка. Еще гораздо грустнѣе подумать, что есть и такіе люди, для которыхъ "Чертыханецъ" -- психіатрическое изысканіе. Найдутся и такіе, для которыхъ "чертыханецъ" -- очеркъ соціальнаго оттѣнка...
Великій Боже, неужто напрасно присылалъ Ты намъ Достоевскаго?