"Отецъ Ѳедоръ", разсказъ П. Романова.
Ничего не могу высказать по поводу этого разсказа, кромѣ изумленія, зачѣмъ понадобилось "Русской Мысли" печатать такое неопрятное, безсодержательное произведеніе.
"Двуглавый Орелъ", повѣсть Бориса Садовского.
Въ неизмѣнномъ желаніи Бориса Садовского стилизовать во что бы то ни стало есть что то страдательное. Онъ мнѣ представляется орудіемъ какой то слѣпой стилизаціонной воли въ литературѣ. Кажется, можно а priori утверждать, что при извѣстномъ развитіи стилизма долженъ непремѣнно явиться такой писатель, который не самъ будетъ произвольно подходить къ даннымъ лицамъ или положеніямъ съ опредѣленными, собственными пріемами; а наоборотъ, будетъ какъ бы отдаваться во власть эпохамъ, лицамъ, подчиняясь какому то внушенію, fascination. Такимъ образомъ Садовской -- отрадный признакъ зрѣлости нашего стилизма; какъ явленіе, взятое въ себѣ, онъ не всегда столь же отраденъ...
Въ настоящей повѣсти воображенъ Потемкинъ-Таврическій. Человѣкъ проницательный могъ бы, пожалуй, теперь же составить списокъ историческихъ лицъ, подъ которыхъ Садовской, подчинись означенной fascination, будетъ стилизовать свои будущіе разсказы.-- Двойственностъ природы Потемкина уподобляется двуглавости орла, и на этомъ построена вся несложная схема разсказа.
Стилизація повѣсти не очень убѣдительна, слогъ не вполнѣ выдержанъ и мѣстами неизященъ. Вступленіемъ служитъ анекдотъ объ Іоаннѣ Грозномъ, съ экзотистическимъ отношеніемъ къ далекому прошлому,-- а такое отношеніе совершенно чуждо духу XVIII-го вѣка.
Вся повѣсть пересыпана краткими описаніями природы, вполнѣ "модернистскими" по пріему красочныхъ и свѣтовыхъ различеній (дифференціацій), что тоже мало напоминаетъ подлинный XVIII вѣкъ, природы не замѣчавшій. Эти же мѣста, внося созерцательность, ритмически нарушаютъ текучесть повѣствованія. -- Если же прямо счесть "Двуглавый Орелъ" за сознательную попытку соединить духъ XVIII вѣка съ пріемами "модернистскаго" повѣствованія, то попытку эту нельзя не признать довольно смутной.
И все же "Двуглавый Орелъ" достоенъ всякаго вниманія; несомнѣнно, что эта повѣсть Садовского, какъ и всякая его работа, стоитъ гораздо больше, чѣмъ цѣлые ворохи направленской, гражданственной, узко-бытовой и т. п. литературы. Гораздо больше!
Отдѣлъ словесной критики въ "Русской Мысли" богатъ былъ прекрасными опытами. Изъ имѣвшихъ словесническую цѣнность статей двѣ, весьма значительныя, уже были упомянуты въ "Аполлонѣ": "Венеціанскій Купецъ и Кольцо Нибелунга" Ѳад. Фр. Зѣлинскаго (почти преувеличенно изысканная по глубинѣ заглавнаго сопоставленія) и "Левъ Толстой" Андрея Бѣлаго, очеркъ поистинѣ великолѣпный, мастерское сосредоточеніе въ вопросѣ, имѣющемъ для насъ такое насущное значеніе: о геніяхъ жизни".
Впрочемъ зрительно-символическое воспріятіе съ оттѣнкомъ созерцанія такъ свойственно нашему искусству, что вполнѣ освободить отъ него чистое повѣствованіе умѣетъ одинъ лишь непогрѣшимый Валерій Брюсовъ. Несвободенъ отъ примѣси даже Кузминъ въ лучшихъ образцахъ (ср. "Подвиги великаго Александра", passim, а особенно "замирающія" окончанія § 15, 37, 40, 44).